Бывает же...

      Нас с Митей все считали братьями. Малознакомые люди, разумеется. Оба — лобешники под метр девяносто, оба черноволосые и скуластые… ну, похожие, короче. Митька ещё и подстригся, как я, и можно было запросто на людях обниматься. Руку ему на плечо закинешь или по коленке похлопаешь, и никто коситься не будет. Типа, встретились два брата-акробата.       Всё равно, конечно, косились. Особенно на Митьку и особенно мадамы за полтос. У него, в отличие от меня, глаза блядские-преблядские — смотрит, как раздевает. Как позже выяснилось, Митя дамочек и раздевал. Я у него был для удовольствия, а некая Диана для пополнения его кошелька. Муж тётечки вкалывал, как вол, а она на Митю денежку спускала. Потом ещё Сюзанны и Рузанны, и он, сука, нигде не задерживался. За всё время, пока мы вместе были, кучу чужих скучающих жёнушек развлёк. Из их постели в мою прыгал и наоборот.       Обидно было — пиздец! Митька очень мне нравился, можно сказать, что любил даже. Потом приключилась пара месяцев одиночества и скуки, из которых меня Артюха вытащил, бывший одноклассник. Пришёл ко мне с пузырём, посидеть… и проснулись утром в одной постели.       Тут по поводу женщин волноваться не нужно было. Артюха стопроцентный гей, о чём ещё в школе предупредил, нагло глядя всему классу в глаза. А чего ему бояться было — самый здоровый парень в школе. Плечи такие, что в дверь боком входил.       Я тоже далеко не хилый, но и не такой идиот, помалкивал тогда и ржал про себя. Кто же мог подумать, что Артюха, здоровенный детина, окажется махровым пассивом и через десять лет после школы я буду втрахивать его в матрас, шлёпая по заднице и неся всякий вздор, вроде: «Опять двойку получил?».       Встречались мы, правда, недолго. Артюха хоть и был сексуален и брутален, и вообще рубаха-парень, но, к сожалению, больше похвалиться ничем не мог. Как дебилом был, так и остался. Он в школе все десять лет проспал, подпирая щёку. Директорский племянник, хуле! Позже он нашёл себе мальчонку под стать, и я твёрдо был уверен, что в перерывах между сном, сексом и жратвой они играют в машинки.       Вообще, мне с парнями везло. В поисках подолгу не находился, они как-то быстро и незаметно находились сами. Вкусы и интересы совпадали, в постели проблем не было, и с ними не нужно было заморачиваться в компании. Про Митьку я привычно напиздел, что он троюродный брат, а Артюху и так все знали. А вот что было бы, если б я привёл, например, в спортбар субтильного балабола, выпячивающего губки трубочкой и просящего что-нибудь сладенькое со льдом и мятными листиками… об этом лучше не думать.       Про себя я радовался, что заводят сильные, высокие парни мне под стать, нравилось ощущать под собой мощное тело, гладить мускулистую спину и крепкую задницу. Когда в клубе бывал, только фыркал, глядя, как на танцполе тонконожки выдрючиваются. Глазки горят, волосёнки развеваются, штанишки по самые письки спущены и на бёдрах обязательно пегасик набит или пчёлка Майя. Они и сами, как мотыльки порхающие, а я насекомых, кроме жуков-носорогов, не любил. Ко мне подваливали, облизывая губки и томно поводя глазами, и вскоре разочарованно отходили. Не, не моё.       Жеку, кстати, я тоже в клубе подцепил, или он меня, точно уже и не помню. На нём висела парочка сладких ребят, на мне тоже, а в результате уехали мы вдвоём, провожаемые обиженными взглядами. Думал, развлечение на одну ночь, оказалось почти на год, хотя… приезжал Жека ко мне, в основном, на выходные, насовсем переезжать отказался наотрез, хоть я сто раз предлагал. Шухерился всё, боялся. Это с его-то ста десятью килограммами сплошных мускулов, ха! Ну и, в общем, трахались и разбегались — каждый сам по себе. А я так не могу, один жить — тоска заёбывает. Жека даже в Тайке дёргался, когда мы в отпуск туда летали, и нервно косился по сторонам.       Ну и, конечно, Валера. О нём обязательно рассказать надо. Описывать его внешность можно бесконечно, но я в двух словах скажу, что среди предков у него явно мамонты были. Валеру, если где-нибудь в Детройте или в Сити-Солей ночью выпустить, и при этом в одних сетчатых чулочках с поясом, вся местная братия будет перед ним бежать и асфальт щётками тереть, как в кёрлинге. На него даже с базукой переть бессмысленно. А дома он встречал меня в кружевном переднике, сверкая улыбкой и голой жопой, и пёк такие курники и кулебяки, что при одном запахе желудок начинал истошно визжать. Валера всегда садился напротив и глядел, как я ем, и переживал за каждый несъеденный кусок.       Ещё он умилялся какому-то нескончаемому сериалу, во время которого даже пёрнуть было нельзя, и у него было штук пять аквариумов с крохотными блестящими рыбёшками, по десятку на каждый. Все рыбки имели имена, и Валера ни разу, бляха, их не перепутал.       Когда одна блестяшка при мне сдохла, истерика у Валеры длилась три дня. Ждать кончины остальных рыбёх я благоразумно не стал и сам свалил.       В одиночестве, как уже раньше сказано, я страдал. Не могу один, через пару-тройку недель с ума сходить начинаю. Домой, конечно, можно, но там особо не ждут. Вроде как мальчик уже большой, чтоб с папкой и мамкой время проводить, и потом…       Мама всплакнула тогда даже, поохала, но через три дня забыла, будто так и надо. Я у неё любимый сынулька и пусть хоть с баклажаном спит, лишь бы счастлив был. А папаня смолчал, но от меня с тех пор отдалился. Футбол мы больше вдвоём не смотрели и в гараж, перебирать железки и пить пиво без бабского племени, как он раньше говорил, меня не звал.

***

      В очередной раз в клуб меня вытащил Артюха со своим новым Ванечкой и обещал с кем-то познакомить. Этот «кто-то» оказался деревенский Ванин родственник по имени Фёдор. Крепыш с круглой, как бильярдный шар, головой и натруженными руками. С непонятной балды он разглядел во мне колхозного родственника, и начал изливаться, как в городе хреново, а на воздухе хорошо. Впечатление было, что меня не трахаться заманивают, а вербуют в деревню картошку копать, и Федин подробнейший рассказ, как его братец поросёнка резал, я уже мимо ушей пропустил. А он уже всё решил, похоже, и мысленно даже чемоданы мои собрал. Я ржал про себя. Правда, до тех пор, пока Фёдор не обмолвился, что в баньку мы тоже с братцем пойдём. Ну нах, я с убийцами поросят в бане не парюсь, и всё остальное, что там Федя себе напредставлял, тоже не делаю. Я на троих только выпить соображаю.       Фёдор упорно не отставал, расписывая прелести деревенской жизни. Я от скуки глазами по залу шарил, пока какое-то чучело не споткнулось на ровном месте рядом с нашим столиком и не облило меня бурдой из своего бокала.       Фишки такие частенько проворачивают, чтобы заставить понравившегося объекта оголиться и позырить — это нормально, и со мной такое уже было, и с Жекой, кстати, тоже. Когда мы познакомились, он как раз голый по пояс сидел и его очень эротично салфетками обтирали. Но тут явно другой случай.       Типичный домашний мальчик, что-то забывший в рассаднике разврата и похоти. Волосы цвета тёмного золота и кожа, как у всех рыжеволосых, белее снега. Очочки такие изящные — одни стёклышки, без оправы, остренький носик, телячьи ресницы, и в прозрачных глазах не томный призыв, а настоящий испуг, словно я сейчас ему морду подправлять буду. Залепетал что-то испуганно, но я рукой махнул только и футболку снял. Фёдор заценил, ближе пододвинулся, а рыжее недоразумение бочком-бочком отползло и втиснулось куда-то в угол.       Я периодически на него поглядывал. В глазах по-прежнему полуиспуг и недоумение, типа, куда это я попал и где же мои товарищи, которые обещали учебник по биологии принести. Товарищи его рядом сидели, тормошили без конца, а он всё глубже в кресло вжимался. Пальцы тонкие и длинные. Узкие плечи, узкие бёдра…       Чёрт знает почему, но я вдруг представил, как глажу эти бёдрышки и острые косточки на них трогаю. Волосы в паху, наверно, такие же рыженькие, и такой же пушок на ногах, и тонкая кожа от моих прикосновений мурашками покрывается. Всё так ясно увиделось, и безумно вдруг захотелось на самом деле ощутить и эти косточки, и мурашки.       Наверно, хлебнул чего-то не того. Раньше ведь и в мыслях подобного не было. Пытался представлять в постели всяких козявок, и нифига, ничего не шевелилось. А тут вдруг нате вам!       Рыжеволосый словно чувствовал мой взгляд, нет-нет, да поглядывал своими удивительными глазами. Подождав, когда его дружки уйдут попой под музыку дёргать, и наплевав на Федю и его брата, я встал и подсел к очкарику.       — Как зовут тебя, рыжик?       — Витас. А вас?       — А нас — Юрой.       — Вы… Вы извините…       И бла-бла-бла… Мне это нифига не интересно было. А вот то, что у него под одеждой пряталось, очень интересовало, так что, недолго думая, я запузырил руку ему под свитерок и провёл по боку. Витас от неожиданности дёрнулся. А мягонький! Думал, кости одни, а как будто котёнка погладил. Кожа шёлковая. Не знал, что ребята такими нежными бывают. Не удержался и снова руку сунул. Тут Витас взвился.       — Держите, пожалуйста, ваши руки при себе! — и так поёжился, будто я его какашками мазать собрался.       А меня не остановить, я понял, что это рыжее существо будет у меня дома сегодня ночью, даже если его насильно тащить придётся. И плевать, что будет потом.       — Поехали ко мне!       Он заморгал испуганно, но меня не остановить.       — Поехали, всё равно не отстану.       — Ну, знаете ли…       — Украду! — пообещал я.       Бедный мальчик такого не ожидал. Нет, конечно, нужно все эти глупости про прекрасную погоду и: «Ах, позвольте, я вас угощу!». У меня дома всё есть, в конце концов. Но он упрямый оказался, пришлось подпоить маленько. А ещё пришлось терпеть щебетания его вернувшихся дружков. Они болтали без остановки, строили глазки, лезли трогать и сами практически вылезали из штанов, задвинув Витаса в угол. И это при том, что сами его в клуб приволокли — мужика искать. Долго терпеть я не стал, подождав, когда рыжий пойдёт в туалет, подкараулил у выхода, в охапку сгрёб — и на улицу. Он пьяненько хихикал, и я скалился в ответ, городя всякую чушь.       Витас оказался именно таким, как я и представлял — маленький и нежный. Его не сожмёшь, как любого из моих бывших, и не шлёпнешь со вкусом по заду. Прикасаться нужно осторожно и бережно, как к хрупкому цветочку, пробовать на вкус тонкую шейку и бледные сосочки, перебирать пальцами рыжие кудряшки, слушая вздохи, и это приводило меня в неописуемый восторг.       Он стеснялся, держался за трусы, не давая их стянуть, просил выключить свет. Но я хотел видеть его полностью, чувствовать каждый сантиметр его тела. Целовал, молол всякий бред, отвлекая, готовил целую вечность и входил, словно он из хрусталя сделан, и Витас вытаращивал глаза и замирал в беззвучном крике, а потом лежал обессиленный и блестящий от пота, раскинув по постели тонкие руки и ноги. Я лежал рядом, любуясь им, и даже не думал, что буду так кайфовать. И это я, который всю жизнь балдел только от мускулистых мужиков.

***

      Утром он сбежал, пока я дрых, и за три недели поисков я чуть не сошёл с ума. При воспоминании о тоненьком теле, острых косточках и еле слышных стонах, у меня перед глазами темнеть начинало.       Помог мне Артюха, хороший он всё-таки парень — на Новый год обязательно вертолётик ему подарю на пульте управления. Мы с ним по клубам шуршали в поисках, и он углядел одного из дружков Витаса. Поиграл мышцо́й и заодно на чувствах — ах-ах-ах, мой друг от любви с ума сошёл, и расчувствовавшийся пацан выдал не только телефон, но и адрес, куда я тут же направился.

***

      Витас ещё милее мне показался, в своих домашних штанишках и маечке, рыжие вихры во все стороны. Заморгал удивлённо, и я уже с налёту целоваться полез, как он меня отстранил.       — Ты наглый! — заявил он. — Напоил, украл, практически изнасиловал…       Я опешил:       — Эй-эй, я бы попросил! Кому-то это изнасилование очень понравилось.       Он покраснел, но всё равно упирался, и мне, как и в прошлый раз, пришлось едва ли не на руках его в машину заносить. И чтоб не сбежал снова, спрятать одежду, а ему выдать мою футболку. Витас бегал в ней, как в платьице, дулся, когда я хохотал над ним, и вообще чудно смотрелся в моей квартире. Я ещё с вечера понял, что таких отношений, как с Жекой, не будет, и никуда я его не отпущу. Весь день мы безвылазно провели в постели. Я изучал его тело, шептал всякие непристойности, а он смешно краснел и прятал лицо в подушку.       Витас из той породы, что при слове «пиписька» до старости смущаться будут, и это мне тоже безумно нравилось. Всё в нём нравилось, абсолютно — от макушки до розовых пяток, даже в ванной подглядывал, когда он мылся. И если бы кто недавно сказал, что я голову потеряю от рыжего интеллигентного заморыша, дышащего мне в пупок, в жизни бы не поверил. Такое удовольствие тискать под одеялом маленькое, нежное тельце, обниматься на диване, глядя по вечерам телек, и даже слушать, как он похрапывает, смешно открыв рот. Тронулся дядя — помашите ручкой!       Сам Витас, правда, не сразу понял, какое счастье ему привалило в виде меня. Он закатывал глаза, глядя на то, что я ем, и что по телеку смотрю, и пугался моих приятелей, что приходили иногда в гости. На его счастье их теперь меньше стало, поскольку врать про очередного братишку я не стал — надоело. Пусть думают, что хотят.