Часть 1
13 августа 2018 г., 17:24
Размеренно стуча колёсами по рельсам, последний ночной поезд летел сквозь тьму. Лучи мертвенно-белого света, исходившие от ещё горевших высоких фонарей, полосами проскакивали по вагонам сквозь слегка замызганные окна и время от времени попадали на лица поздних пассажиров — двоих молодых людей, дремавших, прижавшись друг к другу. Вернее, дремал только один из них; закрыв глаза и слегка покачиваясь, он явно пытался держать прямо спину и клевал носом, едва не падая вперёд. А вот второй крепко спал, положив голову ему на плечо. Расхлябанные бинты, частично покрывавшие волнистые тёмные волосы, сползли на лицо, и юноша то и дело, не просыпаясь, пытался сдуть их с носа, что ему не удавалось.
Кондуктор, непонятно зачем ещё ходивший по давно опустевшим вагонам, каждый раз, проходя мимо них, невольно улыбался. Он уже хорошо знал эту парочку: почти каждый вечер видел их в одном и том же вагоне, в одном и том же последнем полуночном поезде на зелёной линии метрополитена. И пару раз даже будил их, когда поезд прибывал на конечную. Ничего необычного — судя по форме, в которую молодые люди одеты, они старшеклассники, небось сначала полдня учатся, а потом подрабатывают где-нибудь до поздней ночи, чтобы получить возможность прокормиться. Всегда вдвоём, и всегда один спит, а второй просто дремлет, слегка приоткрывая глаза на каждой остановке. Оба они худые, бледные до синевы и с огромными синяками под глазами, у рыжеволосого частенько под носом видно не до конца смытые следы крови, а тёмненький и вовсе вечно весь забинтованный, как мумия. И каждый раз при взгляде на то, как они трогательно жмутся друг к другу и цепляются за пальцы, у мужчины отчего-то защемляло сердце.
Вагон сильно тряхнуло на рельсах при повороте. Чуя мигом проснулся и, сонно хлопая ресницами, вытянул шею, глядя на пробегающие за окнами тёмные силуэты зданий.
— Где это мы?.. — протянул он, щурясь от яркого света фонарей. Осторожно, чтобы не потревожить спящего на плече Осаму, Накахара пошевелился и принялся свободной рукой тереть красные, слезящиеся глаза. Спать хотелось просто безумно, при малейшем движении виски словно сдавливало тугим обручем. Скрипнув зубами, он глянул на товарища. — Хорошо вот тебе… Навалился, как слон, и дрыхнешь себе, а я завтра опять руку разогнуть не смогу из-за тебя…
Склонившись чуть набок, Чуя уткнулся губами в висок парня и сжал его ладонь, лежащую на мягком сидении между ними.
Сколько раз Накахара уже давал себе слово не позволять Дазаю так вольготно укладываться на него, несколько раз даже всерьёз злился и высказывал своё недовольство. Осаму слушал его, скромно потупив свой единственный глаз, и всё равно каждый раз, едва они оказывались в поезде, заваливался на плечо парня и внаглую засыпал. А будить его в таком случае почему-то всегда казалось Чуе каким-то варварством — просто Дазай всегда так мило спал с таким идиотским выражением лица, что грубо тряхнуть его и сбросить с себя просто руки не поднимались. Так вот Чуя и жил, с вечно затёкшим плечом и злостью как на этого идиота, так и на свою собственную слабость.
Где-то совсем рядом хлопнула тяжёлая дверь, в вагон вошёл кондуктор.
— О. Проснулись, молодой человек, — он добродушно улыбнулся. — Хорошо. А то я уж думал, что опять придётся будить вас на конечной.
— Простите, пожалуйста, а где мы сейчас? — спросил Чуя, потирая лоб и пытаясь отвести в сторону запутанные рыжие волосы. Юноша вроде бы и собрал их в хвост, но непослушные пряди всё равно выбились из-под резиночки и лезли прямо в лицо.
— Уже совсем скоро приедем, осталось всего две остановки, — словоохотливо пояснил мужчина, поправил очки на носу и поплыл дальше, к выходу в следующий вагон.
Накахара едва не застонал.
— Ну и ну. Казалось, только глаза закрыл, а уже почти выходить пора. Дазай… — он легонько ткнул парня кулаком в бок. — Эй, Дазай, просыпайся!
Осаму чуть пошевелился на его плече и тихонько заворчал что-то, но не проснулся, наоборот, ещё сильнее зажмурил глаз.
— Просыпайся, говорю! — Чуя повысил голос и отвесил ему подзатыльник.
В этот момент и так замедливший ход поезд, дёрнувшись, остановился наконец у платформы.
— А, что?! — Осаму подпрыгнул и, с трудом разлепив мутный спросонья глаз, ошалело затряс темноволосой головой. — Что, конечная, выходим?!
Не до конца осознав, что происходит, он подорвался со своего места и явно приготовился сломя голову бежать к дверям, Накахара еле успел ухватить его за край чёрного форменного пиджака и с силой дёрнуть назад, на сидение. Дазай шлёпнулся на мягкий диванчик и недоуменно уставился на своего парня.
— Сиди, куда рванул-то, — сквозь зубы процедил Чуя и откинулся на спинку, слегка ослабляя узел синего галстука. — Не приехали ещё.
— Да? А какого чёрта тогда ты мне спать не даёшь, Чуя? — зевнул Дазай и вновь наклонился вбок, чтобы завалиться обратно на его плечо. — Расшумелся тут… Разбуди, как приедем.
— Две остановки осталось, придурок, так что не смей снова засыпать, — Накахара живо упёр ладонь ему в щёку, прямо в толстую марлевую нашлёпку, и, слегка надавив, вернул парня в сидячее положение. — Терпи теперь уж до дома.
— Злой ты, Чуя, — обиженно отметил Осаму и принялся затягивать сползшие с головы бинты. — Может, мне этих десяти минут как раз жизненно и не хватает, чтобы выспаться, каждый раз.
— Конечно, ты сначала на уроках и в поезде выдрыхнешься, а потом всю ночь лезешь ко мне ласкаться, — буркнул Чуя. — В итоге сам ни хрена не спишь, и мне выспаться не даёшь.
Накахара, естественно, не стал уточнять, что никогда не имел ничего против того, что Осаму постоянно лезет к нему целоваться и обниматься в тёмное время суток. И Чуя просто не мог позволить себе провалиться в сон, пока тёплое дыхание грело его озябшие пальцы, пока худое тело под одеялом прижималось вплотную к его груди, пока тонкие руки обвивали шею, и ко рту прикасались мягкие суховатые губы. Он и сам любил вот так полежать ночью или ранним утром, пообниматься с парнем под тёплым одеялом, слушая бойкое пение птичек под окнами. Наверное, только в такие моменты Чуя мог ощущать нечто, похожее на настоящее счастье, в то время как всё остальное казалось практически беспросветным.
Он вздрогнул, ощутив, как Осаму всё же привалился к его плечу. Раздражённо сдвинул брови и, приподняв руку, опять собрался отпихнуть, но Дазай вдруг ловко перехватил его кисть забинтованной ладонью, переплетая их пальцы.
— Ну подожди, коротыш, не толкайся. Дай мне просто посидеть вот так чуть-чуть…
— Да ты опять уснёшь, ублюдок, — не поддался на провокацию Чуя и дёрнул задеревеневшим плечом. — А то я тебя не знаю.
— Не усну, обещаю. Я просто замёрз, хочу погреться немного, — Осаму опустил по-девичьи длинные ресницы и тихонько вздохнул. — Ты всегда такой тёплый… Только руки холодные.
— Кто бы говорил, у самого вечно лапы, как у трупа, — фыркнул Накахара и, нащупав его ладонь, сжал её. Заметив, как помутневший карий глаз опять начал медленно закрываться, он легонько толкнул парня коленом. — Эй, не спи! Я не собираюсь опять полдороги тащить тебя, с меня и вечно затёкшей руки хватит, ещё больной спины не хватало!
— Когда это ты меня полдороги на спине тащил? — Дазай широко зевнул. — Не помню такого.
— Тем вечером, когда всё и началось, склерозник. И полгода назад, когда ты угодил ногой в водосток и очень удачно сломал лодыжку, — скрипнул зубами Чуя.
— Не помню, — простодушно воскликнул Осаму и, резко распахнув веки, уставился на него. На лице блуждала откровенно скучающая мина, а в красноватом глазу прыгали черти. — Я быстро забываю всё плохое, и тебе советую, Чуя.
— Слишком много плохого каждый день происходит, чтобы можно было так легко об этом забыть.
Дазай тяжело вздохнул и опять прижался к плечу Чуи, уткнувшись носом в ворот красного школьного пиджака.
— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты только и думаешь, что о том, в каком дерьме живёшь и что тебе никогда не удастся из него вырваться, и за этим совсем не хочешь замечать мелочей, которые могли бы поднять настроение хоть на время. Из-за этого и ходишь вечно с такой мрачной миной, что тебя боятся и шарахаются в стороны. А ты ведь не злой, Чуя. Просто пытаешься казаться таким.
— Опять предлагаешь взять с такого великолепного тебя пример и вечно по-идиотски лыбиться? — Чуя нахмурился. — Эти разговоры уже велись. И потом, что-то я не замечаю, чтобы это сильно тебе помогало. Если бы улыбка могла разом решать проблему одиночества, ты бы не прилип ко мне тогда, как колючка.
— Я всего лишь почувствовал одинокую родственную душу. И, как оказалось, попал ровно в точку, — Осаму улыбнулся. — Это нас и объединяет, мы с тобой оба никому в этом мире не нужны и при этом ужасно боимся одиночества.
Накахара скрипнул зубами. Действительно, только страхом одиночества можно объяснить, почему они так цепляются друг за друга. Будь ситуация иной, они бы давно уже перегрызлись насмерть, не протянув рядом и пары часов. Слишком уж они разные, с абсолютно противоположными взглядами на жизнь и характерами — мрачноватый, молчаливый, но вместе с тем весьма взрывной Чуя, и беззаботный, вечно улыбающийся и старающийся на любую ситуацию смотреть оптимистично Осаму.
— Лучше уж быть одиноким, чем получить в итоге удар в спину от того, кому доверяешь и от кого не ждёшь подставы. Я думал, ты это знаешь.
Чуя знал, что это непременно уколет парня. Так и произошло — Осаму слегка поджал губы и опустил голову.
— Ну зачем ты так… Это очень жестоко.
Поезд замедлил ход. Автоматические двери с шорохом разошлись в стороны, выпустив их на пустынную открытую платформу. Выход с неё был обращён прямо к заброшенному парку развлечений; причудливо закрученные рельсы вагонеток и колесо обозрения, увешанное разноцветными кабинками, на фоне пасмурного тёмного неба казались уродливыми кусками металла, разрушенными взрывом.
А ведь Накахара помнил те времена, когда этот парк не затихал ни днём, ни ночью, когда яркие разноцветные огоньки горели сутками напролёт, когда там звучала громкая весёлая музыка и постоянно клубилась разномастная толпа. Коё-сан, тётя и опекун Чуи, частенько привозила племянника сюда по праздникам, а порой и без повода, когда ей самой этого хотелось. А потом этот луна-парк вдруг мгновенно, буквально за пару дней, закрыли, большую часть аттракционов разобрали. В чём была причина этого — Чуя уже не знал, да и не хотел узнавать. В конце концов, не всё ли равно? Множество причин можно найти такому происшествию, каждый, кто об этом задумывается, может сам выбрать ту, которая наиболее нравится, и успокоиться.
И всё равно Чуя каждый раз, натыкаясь взглядом на заброшенные аттракционы, не мог поверить, что это произошло всего несколько лет назад. За это относительно недолгое время оставшиеся без присмотра железные конструкции почти целиком разрушились, немногие оставшиеся проржавели насквозь и раскачивались на ветру, пронзительно и противно скрипя под собственным весом. Яркие краски давно смыли дожди и снегопады, асфальтовые дорожки раскрошились и заросли сорной травой, а расставленные повсюду большие фигуры героев всяких мультиков давно стали такими, что их даже в фильмах ужасов поостереглись бы снимать, чтобы не шокировать публику. Лишь колесо обозрения оставалось почти неизменным — огромное, ржавое, слегка накренившееся под собственной тяжестью, оно возвышалось над медленно зарастающей территорией, как мрачный символ того, что всему в этой жизни приходит конец.
— Отвратительно. Почему его просто не снесли к хренам собачьим в своё время… — Накахара, не выдержав, раздражённо потёр пальцами переносицу и потянулся к карману зелёных клетчатых брюк за сигаретами. — Стоит теперь и скрипит на всю округу.
— Чего его сносить, само разрушится и зарастёт травой, — пожал плечами Осаму, одёрнув чёрный пиджак, и слегка прищурился. — Надо бы сходить туда как-нибудь, интересно даже… Не знаешь, он охраняется?
— Да кому нужен этот металлолом? — плюнул Чуя. — Ты же знаешь, тут людей-то уже почти нет, из этой глуши все валят куда подальше, едва возможность представляется. А то, что можно было оттуда утащить, вынесли давным-давно.
— Раз так, то я хочу посмотреть, что там внутри! — загоревшиеся в глазу Дазая яркие звёздочки говорили о том, что он на полном серьёзе собрался совершить экскурсию по брошенной местности.
— Вот идиот. Зачем тебе туда? Всё равно там ничего уже не осталось, кроме горы ржавого железа, сорной травы и крыс, которые всё это жрут, — Накахара скривился. — Думаю, эти милые животные уже настолько изголодались на такой диете, что с удовольствием полакомятся косточками отчаявшегося придурка, решившего там погулять. Не самый хороший способ для самоубийства, если ты об этом подумал. А ещё, — достав наконец сигарету, он пощёлкал зажигалкой, затянулся и сузил голубые глаза, — тебе там запросто может что-нибудь упасть на голову.
— Э? — Осаму округлил глаз и подтянул повыше на плечо сумку. — А я от этого умру?
Чуя заскрипел зубами и решил не продолжать этот разговор — и так было понятно, к чему он опять сведётся.
— Пойдём уже, пока выход не закрыли, — сердито бросил он. — У меня совершенно нет желания ночевать на этой платформе, хочу уже домой, в душ и потом в тёплую постельку.
Дазай живо уцепился за его локоть, повиснув на нём, как маленький ребёнок.
— Читаешь мои мысли, Чуя, — весело отозвался он. — Я только хотел это предложить.
— Отцепись, и так рука болит, ты мне её всю отлежал, — разозлился Чуя. — Что за привычка противная, виснуть на мне? Тебе же не пять лет, в конце концов. Ты, конечно, костлявый, но всё равно далеко не Мальчик-с-Пальчик.
— Конечно, Мальчик-с-Пальчик у нас ты, — заулыбался во весь рот Осаму.
Накахара живо стукнул его по спине, юноша ойкнул и отскочил от него.
— Поговори мне тут ещё, сволочь. Я сейчас злой, у меня болит голова и мне мерзко от очередного созерцания всей этой выгребной ямы.
— Ой, да будто это только сегодня, — криво усмехнулся Осаму. — Ты всегда такой, ворчун.
— Умолкни, а то пну. И оставлю тут ночевать.
— Боюсь, боюсь. Аж дрожу, до того ты злой и страшный.
Дазай картинно взялся за голову и скорчил рожу, весьма неправдоподобно изобразив гримасу ужаса.
— Ты бы обязательно провалил экзамен в актёрское училище, — критично произнёс Чуя, выпуская дым в покрытое тучами небо. Осаму тяжело вздохнул и всё же легонько прижался к его плечу.
— Чуя…
— А?
— Дай покурю.
— Офигел? У самого две последние, а до получки неделя ещё, не представляю, как буду выкручиваться, — Накахара потёр рукой лоб и недоуменно посмотрел на Дазая. — И потом, ты же вроде бросил.
— А сейчас вот что-то захотелось. Говорят, курение сокращает жизнь. Всего одну затяжку, ну пожалуйста, — Осаму умоляюще распахнул красновато-карий глаз и состроил мордочку, которой Чуя просто физически не мог сказать «нет». — Вернее, даже не затяжку…
Дазай отвёл в сторону руку Чуи с дымящейся сигаретой и прижался к его рту, втягивая дым с резкой ментоловой отдушкой. Накахара вздрогнул было, руки на автомате потянулись к парню, чтобы оттолкнуть, но уже на полпути он передумал и расслабленно прикрыл глаза, отвечая на прикосновение и придерживая пальцами помятый воротник рубашки.
Осаму не отрывался от него, пока во рту не осталось и следа едкого дыма. Только тогда он с громким похабным «чмок» отлепился от парня и весело улыбнулся:
— Вот такое курение мне больше нравится.
Чуя только тяжело вздохнул. Каждый раз он недоумевал, что заставляет его идти на поводу у этой временами абсолютно несносной личности. Но факт всё равно оставался фактом — Осаму всегда каким-то невероятным образом добивался даже самых дурацких поставленных целей.
— Эй, не отставай!
Почувствовав, как разжались держащие руку тонкие длинные пальцы, и услышав, как приглушённое поскрипывание приминающегося песка сзади затихло, Чуя остановился и нервно обернулся. Осаму отчего-то застыл в паре метров от него, отрешённо глядя пустым глазом куда-то перед собой. Он медленно хлопнул ресницами и поднял взгляд, как-то съёжившись и рукой придавив к себе тяжёлую сумку с учебниками.
Каждый раз одно и то же, практически на одном и том же месте. Оттого-то Чуя и не любил возвращаться домой по берегу, хотя этот путь был куда короче, приятней и безопасней, чем по тёмным улицам — спокойствие этого места и шум волн всегда очень странно действовали на Дазая, он непременно вот так останавливался и глядел, как статуя, невидящим глазом.
— Чёрт… Ну что опять?
Накахара подтянул повыше сумку и, развернувшись, подошёл к парню. Тронул его лицо самыми кончиками пальцев, убрал со лба растрёпанные ветром тёмные волосы, вздрогнул, наткнувшись на марлевую нашлёпку. Осаму прикрыл глаз; повернул чуть в сторону голову, потираясь о его ладонь.
— Два года уже, кажется… Да? — тихо спросил он.
— О чём ты? — не понял его Чуя.
— Да ни о чём, просто пытаюсь вспомнить, сколько мы уже вот так ходим здесь каждую ночь. И заодно свои ощущения в тот момент, когда я впервые оказался в этом месте.
Накахара с трудом удержал измученный стон.
— Господи, только не начинай опять свои философские рассуждения, а? Если ты сейчас начнёшь ныть, я тебя стукну. Предупредил же, не беси меня, я и так злой.
— …А ты сам-то тот день помнишь, Чуя? — протянул, не слушая его, Осаму. Его длинные пальцы сомкнулись на тонком запястье, отодвинув в сторону рукав.
— Ты имеешь в виду день, когда ты прятался от мафиози во дворе моей школы и прилип ко мне? — Чуя хмыкнул. — Ещё бы не помнить.
Дазай медленно моргнул и повернулся, глядя на мрачную тёмную воду. Маленькие волны с плеском ударялись в песок, оставляя на нём тёмные разводы и грязноватые ошмётки пены.
— Так и помню это первое ощущение ветра в волосах и запах морской воды… — вдруг протянул он. В мягком голосе явственно прозвучал отголосок какой-то печали. — И твою руку в своей ладони… Забавно, я даже помню, как первый раз дотронулся до тебя. Но мне почему-то кажется, что это было так давно…
На несколько минут повисло неловкое молчание, нарушаемое свистом ветра и шумом разбивающихся о берег волн. Где-то вдалеке загрохотал гром, ветер дунул сильнее, растрепав волосы и неаккуратно бросив их в самые глаза.
— Что-то тебя сегодня прямо тянет на философии… — чертыхнувшись, Накахара принялся отводить назад окончательно выбившиеся из хвоста волосы. С трудом справившись с этой задачей через пару секунд, когда ветер стих, он вздохнул и глянул на Осаму. — …У тебя всё в порядке?
Дазай вскинул брови.
— А что у меня может быть не в порядке? Разве что я сегодня пытался повеситься на сакуре во дворе школы, но меня оттуда сняли. Это можно считать самой большой неудачей за день.
— В школе всё нормально? — не отставал Чуя. Слова о снятии с сакуры его уже не удивляли, Дазай исполнял этот трюк почти каждый день.
— Да нормально, Чуя, успокойся, — Осаму улыбнулся. — И очень мило, что ты спросил.
Накахара прикусил губу. Врёт, как обычно, небось его опять поколотили. Чую порой угнетало то, что он не может присматривать за этим дураком, буквально свалившимся ему на голову несколько лет тому назад, в учебное время: наступив на горло своим принципам, юноша пытался уговорить тётю помочь, и Коё-сан вроде бы понимала племянника, даже разговаривала с директором, но оказаться в одной школе им с Осаму так и не удалось. Учились они в разных заведениях, хотя и находящихся неподалёку друг от друга, и Чуя мог подхватывать своего парня после уроков, или Осаму сам за ним заходил — смотря кто раньше освобождался — и с занятий они всегда шли вместе, но это всё равно было не то. И Накахара, как бы себя ни убеждал в обратном и как бы ни злился на Дазая, не мог заставить себя перестать беспокоиться. Осаму очень своеобразный человек с огромными тараканами в голове, у таких ребят всегда есть недоброжелатели, и Чуя хорошо знал, что у Дазая их множество. Причём вскрылось это в своё время вместе с очень некрасивой историей. Осаму тогда впервые на его памяти оказался очень сильно избит, и он до последнего сопротивлялся расспросам. «Упал!» — плевался тогда кровью Дазай, придерживая на весу вывихнутую руку и второй ладонью прикрывая гигантский фиолетовый бланш под глазом. И только когда разъярённый Чуя пригрозил, что выгонит его из дома, если тот не расскажет, в чём дело — конечно, он бы никогда этого не сделал, Накахара был не до такой степени жесток, слишком уж хорошо знал, что идти Дазаю больше попросту некуда, у него никого, кроме Чуи, и нет в этом мире, а на улице он погибнет, но припугнуть парня это тогда помогло — Осаму всё же сдался и, всхлипывая, покаялся во всём. Выяснилось, что местным крутым хулиганам очень сильно не нравится, что в школе появился симпатичный новенький, вызывающий интерес у девочек. Осаму, настоящий красавец с необычайно заразительной улыбкой, естественно, с момента своего появления в классе обзавёлся женским вниманием, и кое-кому это было очень не по вкусу, вот новенькому и устроили «тёмную», поколотив его со словами «сейчас мы тебе твоё личико-то красивенькое подправим». Закончилось всё тем, что на следующий день под благовидным предлогом едва держащий себя в руках Чуя заявился в эту школу, отыскал обидчиков Осаму и жестоко их избил, куда страшнее, чем они Дазая. Первые десять лет жизни, проведённые в приюте, в безжалостном мире вечных колотушек и постоянных издевательств, наложили на Чую определённый отпечаток — в родной школе Накахара был известен своим взрывным характером и драчливостью, кулаки у него, несмотря на маленький рост и внешнюю хрупкость и нежность, были очень тяжёлыми, и даже местные хулиганы предпочитали с ним не связываться. Дазая больше не трогали. Но Чуя всё равно пристально наблюдал за его поведением и тем, не появилось ли на нём новых ран.
— Чёрт… Вот попал бы ты тогда ко мне в школу, даже если в другой класс, и уже таких проблем бы не было, — вздохнув, Накахара обнял парня, уткнувшись носом ему в плечо, чувствуя, как Осаму ответно прижимает его к себе, зарываясь лицом в волосы.
— Ты слишком за меня беспокоишься. Я вполне могу за себя постоять.
— А чего же тогда не стоишь, а? Думаешь, я не вижу, что у тебя каждый день появляются новые раны?
— Ну, я частенько сам себя раню, когда пытаюсь самоубийство совершить. Да и просто от невнимательности тоже бывает, читал, например, на ходу, и с лестницы навернулся. Никто меня не бьёт, те ублюдки до сих пор тебя побаиваются и даже не подходят ко мне, — Осаму хихикнул. — Тем более, теперь они знают, что я гей и что мне до девчонок вообще дела нет, чего им меня бить?
Чуя приподнял голову и посмотрел ему в лицо. Скривился слегка и ухватил его за острый подбородок.
— И всё-таки ты тряпка, Дазай. Если бы захотел, и сам мог бы так этим хулиганам наподдать, что моего участия бы вообще не потребовалось. А ты предпочитаешь смиренно подставлять правую щеку, когда тебя ударили по левой.
— Мне не хочется ни с кем драться. И потом, знаешь, меня так много и часто били в детстве, что я уже привык к этому. Терпеть боль я очень не люблю, но умею. Разве ты не помнишь?
Накахара густо сглотнул. Призрак худенького темноволосого мальчика с забинтованными тоненькими босыми ножками замаячил прямо перед глазами.
— Помню. Хотя так хотел бы забыть.
Совсем рядом, над самой гладью воды сверкнула яркая молния. Над головой вновь загрохотало, мелкие брызги закапали на нос.
— Ну вот, — чертыхнулся Чуя. — Идём уже, пока нас гроза не накрыла. Я не хочу простудиться.
Не дожидаясь ответа, он схватил парня за руку и потащил за собой. Осаму не стал сопротивляться и, как обычно, последовал за ним.
— А мы ведь тогда так же шли по этому берегу под дождём… И ты нёс меня на спине, потому что я уже почти не мог на ноги наступать… — хитро блеснул глазом юноша.
— Не надейся, — фыркнул Накахара, — сейчас я тебя на спине уже не потащу. Ты тогда был худенький и мелкий, а сейчас вон, вымахал лось здоровенный, на голову меня выше, аж бесишь. И ноги у тебя сейчас в порядке.
— И ты всё так же комплексуешь по поводу своего роста, — Дазай засмеялся. — Ты-то с того времени так и не подрос.
— Заткнись. Лучше ничего не говори о моём росте, если хочешь жить.
***
— Чуя… Накахара вздрогнул и, оторвавшись от созерцания неначатого чая в кружке, поднял голубые глаза на сидящего напротив Дазая. — Чего тебе? Осаму слегка по-птичьи наклонил набок растрёпанную голову и едва не уронил с плеч влажное махровое полотенце. — Можно я задам тебе вопрос? — Смотря какой. Если опять будешь расспрашивать, как бы тебе быстро и безболезненно сдохнуть — иди к чёрту, — раздражённо отозвался Чуя и пальцами оттянул туго сдавливавший горло кожаный ремешок. — Ну? Дазай опустил взгляд единственного глаза, пальцы нервно затеребили края завязанных на животе бинтов. У Чуи иногда создавалось впечатление, что он и мыться как-то ухитряется, не снимая этих повязок, хотя Накахара и замечал, что бинты всё же меняются на более свежие. Слегка влажноватые и с расхлябанными краями, они покрывали тощее тело на манер мумии, от шеи до бёдер, закрывали целиком плечи и руки — когда Чуя в первый раз это увидел, ему показалось, что на парне под рубашкой зачем-то ещё надета глухая полосатая водолазка. К слову, Осаму никогда не просил любовника помочь сменить повязки и вообще не позволял их трогать; даже когда им хотелось понежничать друг с другом и вместе пойти в ванную, он не снимал этих бинтов. А Чуя и не горел желанием смотреть, что под ними, чужие шрамы и ранения всегда вызывали у него неприятные ощущения, не отвращение, но что-то к тому близкое. Созерцания своих шрамов, оставшихся с приютских времён, и шишки на бедре на память о знакомстве с Дазаем ему было более чем достаточно. Наблюдая, как Осаму морщит лоб, явно пытаясь собраться с духом, Чуя рассмеялся: — Знаешь, у тебя такое лицо, будто ты собрался предложение руки и сердца делать, да ещё необычным способом, сейчас напряжёшься и выплюнешь кольцо прямо мне на палец. — О. Оригинально, — оживился Дазай. — Возьму на заметку, чем можно тебя удивить. — Придурок. Из нас двоих ты своим положением больше на даму потянешь, так что это мне придётся выплёвывать тебе кольцо на палец, — Накахара презрительно фыркнул. — Если это когда-нибудь случится, конечно. Так что ты там хотел сказать? Спрашивай уже. — Сейчас. Просто думаю, как бы сформулировать это получше, чтобы ты меня не убил. — Я тебя убить могу в любой момент и без повода, так что давай, выкладывай, что у тебя там на уме. Осаму на секунду прикусил губу, оглядывая его. — Ты… Ты чувствовал себя одиноким, когда мы познакомились? Чуя вздрогнул и мигом отвёл в сторону глаза. Пальцы, придерживавшие кружку за ручку, мелко задрожали. — Боже. И это что, твой самый страшный вопрос? — дрогнувшим голосом произнёс он и подпёр рукой голову. — Так чувствовал или нет? — не отставал Дазай. — Не знаю. Это так давно было, что мне трудно уже объяснить, что я на тот момент чувствовал. — Наверняка было такое. Иначе ты бы меня прогнал от себя сразу же, как только узнал, что я с мафиози спутался, — Осаму покачал головой. — Ты вот всё время говоришь, что я прилип к тебе, а на самом деле ты и сам прикипел ко мне не меньше. — Так. Я чувствую уже, к чему ты выводишь. Опять к вопросу о том, почему мы с тобой постоянно ссоримся, но при этом остаёмся вместе, — Накахара скрипнул зубами и отхлебнул остывший чай. — Ещё раз скажу, я не знаю, почему так получается! — Я сразу, увидев тебя, понял, что ты не из породы альтруистов, которые с радостью помогают даже малознакомым людям, — продолжал, не обращая внимания на его откровенное раздражение, Осаму. — И то, что ты согласился мне помочь, а потом и вовсе сам кинулся к этим мафиози, чтобы позволить мне сбежать, зная, что у тебя ни шанса, очень дорогого стоит. Всё же ты и сам был одинок, Чуя. Чуя на минуту задумался, похлопывая себя по щеке подушечками пальцев. — Может быть, — равнодушно бросил он наконец. — Если честно, я понятия не имею, почему я тогда так повёл себя. Может, потому, что эти мафиози понравились мне ещё меньше, чем ты, у них на мордах было написано, что ничего хорошего от них ждать не придётся. — Значит, ты всё же признаёшь это? — Осаму, не ожидавший от него такого, широко распахнул глаз. — То, что тоже увидел во мне родственную душу? — Я этого не говорил, — бросил Накахара. — Сказал только, что могло такое быть. — А как же Коё-сан? Ты даже при ней чувствовал себя никому не нужным? Мне казалось, у вас хорошие отношения. Чуя секунду смотрел на него с каким-то странным выражением, а потом устало поморщился. — Хорошие. Она для меня почти как мама, вернее, по сути ей и является, родную-то маму я не видел никогда в жизни. Я всю жизнь буду благодарен Коё-сан за то, что она меня забрала из ада, который по недоразумению называется «детский дом», и вырастила своими силами, но… Понимаешь, у нас с ней слишком разные взгляды на некоторые вещи. Она ведь рассердилась на меня, когда я ей сказал, что у меня появился… — Накахара даже запнулся, не зная, как выразиться, и зло сощурился. Осаму заблестел глазом и наклонился к нему. — Ну-ну, договаривай, — ехидно засмеялся он. Как только Чуя удержался, чтобы не врезать ему по противно ухмыляющейся физиономии? Он стиснул зубы и, наконец найдя нужное слово, продолжил: — …появился ты. Осаму в ответ лишь саркастично хмыкнул. Выкрутился. Чего и следовало ожидать, Чуя никогда не произнесёт в его адрес даже такого слова как «друг», а уж «любовник» или «парень» и подавно, даже если это фактически правда. — Ты заткнёшься уже, а? Я могу ведь и не рассказывать, — окрысился Чуя. Дазай осёкся и мигом поставил брови домиком, сжимая свободную ладонь парня. — Прости, прости, я не нарочно. Просто мне было интересно, как ты меня назовёшь в таком случае. Накахара тяжело вздохнул. — В общем, когда я сказал, что познакомился с тобой и хочу попробовать пожить самостоятельной жизнью, Коё-сан на меня рассердилась, первый раз на моей памяти. Она-то хотела, чтобы я первым делом выучился на какую-нибудь хорошую профессию, а потом уже о любви думал. Говорила, что даже не ожидала от меня такого заявления, мол, чёрствый я слишком и умный, чтобы с головой и сразу бросаться в такой омут. Но… Она ничего мне не сказала, когда я уходил. Не пыталась вразумить или остановить. Просто смотрела на меня так… Странно, я даже обьяснить это на словах не смогу… Знаешь, мне на секунду показалось, словно она увидела себя саму во мне в тот вечер. Хотя я не знаю, была ли в её жизни подобная история. Осаму слегка нахмурился и обхватил себя за забинтованные плечи. — Да, я помню, ты тогда пришёл перевёрнутый, серый весь и зарёванный. И так и не захотел объяснить, в чём дело. — Сам ты зарёванный! — взвился Чуя. — Я никогда не плачу! — Слишком опрометчивое заявление для того, кто потерял голову и ринулся драться со здоровенными мужиками за невесть кого, а потом ударился в истерику, да ещё такую, что даже не сопротивлялся тому, что его целует человек, которого он знает всего пару дней, — Дазай хмыкнул и хитро усмехнулся краешком рта. — А через пару часов и вовсе лёг с этим человеком в постель. Накахара вспыхнул: — Это другое! Я бы на тебя посмотрел, если бы тебя двое отморозков поколотили от души практически ни за что и чудом не убили! У любого на моём месте истерика бы началась, — выплюнул он и опять схватился за чашку, словно пытаясь потушить своё возмущение. — Всё из-за тебя, чёрт побери, свалился мне на голову тогда и порушил весь привычный мир одним движением! — Я тебе уже сказал, Чуя — если бы этот твой мир тебя устраивал, ты бы взял себя в руки и прогнал меня, не дал втянуть себя в неприятности и всё разрушить. — Может, что-то меня и не устраивало, — процедил в ответ Чуя, чувствовавший, что ещё буквально пара минут — и он сорвётся, — но ты что, думаешь, что я об этом мечтал? Мечтал встретить маньяка-самоубийцу, налететь из-за него на огромные проблемы, оказаться избитым до полусмерти и в пятнадцать лет потерять девственность с этим полузнакомым парнем? Я вообще до этого момента считал, что меня парни не интересуют, как, впрочем, и девушки, мне вообще никто нахер не был нужен! И я понятия не имею, как так получилось, что я в тот вечер настолько раскис, что даже трахнул тебя! — Фу, как грубо, — Осаму поморщился и приложил пальцы к вискам. Манера Чуи не стесняться в подобных выражениях порой раздражала его. — Трахаются проститутки за деньги, а у нормальных людей это называется «заниматься любовью». — Да хоть «предаваться соитию»! — окончательно вышел из себя Чуя. — Кто-то, может, и занимается любовью, но в тот вечер это был именно трах, в чистом виде, перепихон, который даже связью не назовёшь! Ты задрал уже из себя саму вежливость корчить, тоже мне, аристократ из подпольного борделя, называй уже вещи своими именами! Дазай весь как-то съёжился и опустил взгляд. — Если я жил в трущобах, а потом попал в этот приют и под угрозой смерти обслуживал клиентов, это не значит, что я превратился в быдло, — тихо отозвался он и вжал голову в плечи. — Мне не нравится такая ругань. И тебе она не идёт, Чуя… Чуя прикусил губу, внезапно ощутив острый укол совести. Действительно, а чего он так завёлся? Даже если Осаму и задел одно из самых его больных мест, это не повод так срываться на нём. Накахара ведь хорошо знал, насколько болезненно сам Дазай переживает своё прошлое и как тяготится тем, что раньше и был, по сути, проституткой для педофилов. — Прости, — буркнул он и запустил руку в волосы. — Что-то меня понесло… — Ничего, я уже привык. Тебя то и дело так несёт, — Осаму пожал плечами и улыбнулся, будто ничего не случилось. Чуя поскорее отвёл взгляд и опять взялся за чашку. «Он до того безответный, что это уже даже не бесит. Чувствую себя просто последней тварью, мне бы легче стало, если бы он разок огрызнулся в ответ или даже заехал мне кулаком в челюсть…» — Может, ты тоже тогда просто вцепился в меня, поняв, что это твой шанс избавиться наконец от своего одиночества? — Дазай осторожно вернулся к взрывоопасной теме и тронул кисть парня. — Или ты и вовсе влюбился в меня в тот вечер, — Чуя залился краской. — Но разве это не замечательно — чувствовать, что ты хоть кому-то в этом мире нужен, что ты являешься для кого-то смыслом жизни? Накахара промолчал, уставившись невидящим взглядом в почти опустевшую чашку. Осаму потянулся к нему через стол и поцеловал в лоб, уткнувшись носом в густую рыжую чёлку. Бесполезно. Дазай может сколько угодно вести с ним такие разговоры, может сколько угодно пытаться подобраться поближе, да только Чуя всё равно остаётся для него закрыт, как ржавая калитка. Накахара до такой степени сломан своим детством, что вообще не хочет доверять людям, но при этом он, хотя и не признается и будет говорить обратное, ужасно боится остаться совсем один. Осаму всегда отличался умением очень остро чувствовать подобные вещи, возможно, потому, что и сам в каком-то плане был точно такой же. Тогда, в больнице, он сразу увидел в незнакомом тогда ещё ему юноше родственную душу; и мрачный рыжеволосый мальчик, глядящий перед собой остановившимся взором, мгновенно вошёл ему в самое сердце. Чуя и сейчас смотрел на Дазая теми же мёртвыми, потускневшими голубыми глазами. В его взгляде абсолютно ничего не изменилось с тех самых времён. И по глазам никогда нельзя было точно сказать, о чём он думает. Осаму вздрогнул, почувствовав, как скулу обожгло прикосновением; Чуя слегка повернул в сторону голову, губы оказались чуть выше марлевой нашлёпки, а его длинные густые ресницы защекотали висок Дазая. — Ты как хочешь, — произнёс Накахара, чмокнув парня напоследок и вяло отстраняя его от себя, и встал, опершись руками на столешницу, — а я пошёл в душ и спать. Чувствую себя так, будто всю неделю на ногах провёл без возможности даже присесть. Осаму кивнул. — Иди. Я тебя в комнате подожду. Он проследил, как худенькая фигурка, слегка согнувшись, исчезла за дверью ванной, вздохнул, тоже поднялся и, подхватив обе пустые чашки, понёс их к раковине. Быстро ополоснув посуду, юноша поставил её в сушку и отправился в маленькую комнату. По спальне гулял сквозняк — Чуя, как обычно, едва оказавшись в квартире, первым делом прошёл сюда и распахнул настежь балконную дверь. Накахара абсолютно не переносил духоту, вплоть до того, что у него начинала сильно идти кровь из носа, и оттого он даже зимой частенько держал эту дверь открытой. Дазаю же отнюдь не нравилось клацать зубами от холода, но перечить он опасался, Чуя был скор на расправу и в гневе вполне мог швырнуть разозлившему его парню в голову что-нибудь тяжёлое. Снаружи шумел дождь и громко свистел ветер, гроза всё-таки началась. Осаму выглянул на лоджию и, наблюдая за крупными каплями и бегущими по асфальту пузырящимися потоками воды, тяжело вздохнул. — Да, это теперь в лучшем случае до утра… Ветер дунул особо сильно, всколыхнув растрёпанные тёмные волосы и бросив в лицо холодные капли, Дазай поморщился. Первым порывом было захлопнуть дверь, чтобы не слышать и не чувствовать этого урагана, но он тут же представил, как обозлится Чуя, когда это обнаружит, и передумал. Осаму слишком хорошо знал, что злой Чуя куда страшнее любой грозы. Тем более, сегодня он и без того слишком нервный, лучше не провоцировать его лишний раз. Дазай поёжился и, скинув с себя полотенце, плюхнулся на постель и скорее полез под одеяло, на своё место, к стенке — греться. Свернувшись в клубочек и подтянув к лицу коленки, он шумно выдохнул и стал прислушиваться к тому, как в ванной шумит вода. Осаму уже почти уснул, когда Чуя вернулся в комнату. Просто в полудрёме вдруг почувствовал, как матрас рядом слегка прогнулся, и уловил лёгкий и свежий аромат шампуня; мигом открыв глаз, Дазай изогнулся, приподняв голову, и увидел спину парня, обтянутую тонкой чёрной майкой. Осаму растерянно округлил глаз и, повернувшись, обнял сопящего Чую, прижавшись головой к его плечу. — Эй, Чуя… Ты чего отвернулся? Молчание. Накахара даже не шевельнулся, глаза его были закрыты, грудная клетка мерно ходила взад-вперёд, он спокойно дышал. Видимо, Чуя настолько вымотался за неделю, что отключился, едва голова коснулась подушки. Дазай обиженно поджал губы. — Ну нет, так не пойдёт. Если хочешь с открытым балконом спать, будь добр меня греть, — он потянул парня за плечо, переворачивая на спину, и улёгся головой ему на грудь, натягивая на них одеяло. Слегка пошевелившись, Осаму повернул набок голову и принялся наблюдать за лицом Чуи. Это была ещё одна вещь, в которой они оказались полностью противоположными друг другу. Чуя всегда засыпал практически сразу, а Дазая зачастую мучила бессонница, он мог порой до утра вот так лежать, прижавшись к парню, и тщетно отмахиваться от тяжёлых мыслей. Как назло, именно на ночь глядя в голову начинали лезть всякие мерзкие вещи, думать о которых днём просто не было времени; юноша мог сколько угодно говорить себе, что завтра рано вставать, на учёбу, потом на работу, день тяжёлый, но уснуть он всё равно не мог. И что ему оставалось делать? Только любоваться на своего Чую. Осаму уже давно пересчитал все его ресницы и крохотные веснушки на скулах, заметил, что у него чуть-чуть смещён влево кончик носа, а на лбу есть небольшой шрам, уходящий в волосы. Ещё тогда, в те первые дни вместе, юноша не мог не думать о том, насколько необычен внешне его новый знакомый — что уж говорить, Осаму не встречал до этого никого, кто хоть отдалённо бы напоминал Чую. Эти мягкие рыжие кудри, светлая, почти бесцветная кожа, острое, как кошачья мордочка, лицо с тонкими чертами, холодные голубые глаза — он был словно инопланетянин, не от мира сего. Хотя Дазай потом и узнал, как сильно эта внешность попортила Чуе жизнь — как-то в момент злости и опьянения Накахара потерял голову и рассказал ему, сколько в детстве натерпелся насмешек и издевательств по этому поводу. — Как же я их ненавижу, — шипел тогда, как злая змея, Чуя, яростно дёргая пальцами рыжий локон, выбившийся из хвостика. Он уже был пьян настолько, что едва не падал головой на столик, это-то, видимо, и развязало ему язык. Обычно ведь он был такой осторожный и сдержанный, не дававший никому понять, что на самом деле творится у него в душе. — Что волосы, что глаза, всегда ненавидел! С самого детства только и слышу от всех вопли «Вау, ты иностранец?» и «Что ещё за цвет волос, тем более у парня?!» Как будто я виноват, что родился таким, будто специально выбрал себе такую внешность, чтобы раздражать остальных и слушать такие комплименты! Ненавижу, ненавижу, ненавижу, когда-нибудь возьму и вытравлю, или побреюсь налысо, затрахали уже! — у него на глазах выступили злые слёзы, он со всей силы сжал зубы и опять схватился за бутылку с вином, которую выхлебал почти до дна всего за полчаса. А Дазай слушал его, прикусив губу, и молчал. Он понимал, что пьяный и злой Чуя всё равно не услышит никаких разумных высказываний, они только сильнее его рассердят, а парню вовсе не хотелось попасть под горячую руку и огрести по лбу тяжеленной стеклянной пепельницей. Осаму молчал и потягивал своё пиво из банки, хотя в голове роилось множество доводов, которые можно было бы привести, будь Чуя в нормальном состоянии. Дазай мог бы процитировать старую поговорку «Даже если ты будешь ангелом, всё равно найдётся кто-нибудь, кого станет раздражать шелест твоих крыльев». Затем несмело пробормотал бы, наверное, что ему это знакомо не понаслышке, что тоже всё детство слушал от воспитателей и других детей «комплименты» вроде «Вечно весь в бинтах, вот мерзость» или «Он будто мысли читает, непонятно, что у него вообще на уме». Потом бы пофилософствовал и сказал, что люди всегда недолюбливают тех, кто хоть немного выбивается из их стада, неважно, внешностью или поведением, они просто чувствуют, что это им чуждо, и воспринимают, как угрозу для себя. Ну и, не удержавшись, Осаму признался бы, наверное, что внешность Чуи ему очень нравится, что глаза у него красивые, цветом, как ясное небо на рассвете, и что они удивительно подходят к его волосам и светлой коже. Он мог бы это сказать. Но не стал, понимая, что его попросту не услышат. А Чуя и не требовал, чтобы его утешали — в тот момент ему просто нужно было проораться и выплакаться хоть кому-нибудь, чтобы его хотя бы выслушали. Поэтому Дазай просто улыбнулся краешком рта и, погладив его по голове, притянул к себе. Протянув руку, Осаму мягко коснулся лица Чуи самыми кончиками пальцев, провёл подушечками по впалой щеке вниз, к губам. Медленно моргнув, потянулся вперёд и поцеловал, едва уловимо, прихватывая его губы своими. — М-м… — Накахара тихонько замычал и приоткрыл мутноватые со сна глаза. Дазай медленно отлепился от него и опять улёгся на грудь, не отводя взгляда от парня. — Эй… Ты чего? Спи давай, опять завтра не встанешь. Чуя слегка поёрзал, пытаясь улечься поудобнее, и заскрипел зубами от боли в затёкшей руке. — Чуя, завтра воскресенье. И нам не надо никуда вставать, — Осаму мягко улыбнулся и слегка наклонил голову. — Да?.. — полусонно протянул Накахара и отвернул голову, вжимаясь ей в подушку. — Отлично, тогда до полудня даже не вздумай меня будить… — почувствовав, как Дазай под одеялом нащупал его руку и сдавил её, переплетая пальцы, он опять разомкнул веки и недовольно уставился на парня из-под длинных ресниц. — Да чего тебе?.. — Ничего, мне просто захотелось подержать тебя за руку и поцеловать, — беззаботно отозвался Осаму, прижался губами к его скуле и с некоторой обидой протянул: — Чу-у-у-уя… Ну давай разок… — Отстань, спать хочу, — буркнул Чуя, не раскрывая глаз. — А я тебя хочу… — Дазай прихватил его зубами за мочку уха, Накахара устало поморщился. — Ну давай, ты уже неделю ко мне не прикасался, я изнываю от нехватки внимания! Видя, что парень не реагирует, Осаму обиженно поджал губы и решил перейти к решительным мерам. Он заполз под одеяло и принялся там копошиться, на ощупь отыскав края чёрной майки и задрав её, прижался губами к тёплой коже где-то в районе рёбер, высунул кончик языка, проведя им влажную дорожку чуть вниз. — Прекрати… — зашептал Чуя, изо всех сил стараясь не дёргаться и держать глаза закрытыми, всё ещё цепляясь за отголоски прерванного сна. — Ай… Щекотно… Дазай, усмехнувшись, погладил ладонью его живот и высунулся из-под покрывала, но только для того, чтобы просунуть руку за резинку мягких фланелевых брюк и, когда Накахара испуганно распахнул глаза и приоткрыл рот, тут же заткнуть его поцелуем. Чуя на секунду было зло сощурил глаза и упёр ладонь в плечо любовника, но передумал его отпихивать и, обняв за шею, притянул к себе вплотную. Один долгий и глубокий поцелуй сменился множеством коротких и рваных, дыхания обоим не хватало. — Вот ведь… Мёртвого же достанешь, — без всякого раздражения шептал Чуя в секундных перерывах. — Не дам тебе больше спать в поезде! — У тебя была целая недельная передышка, в будни я тебя не трогал, — Осаму усмехнулся, — а сегодня можно. И вообще, — он поджал губы и уткнулся носом в щёку парня, — по-настоящему влюблённые люди могут сутки проводить вот так, позабыв про сон и еду! Накахара довольно сильно дёрнул его за тёмные волосы, заставив слегка скривиться. — Мы с тобой не влюблённые, — язвительно уточнил он. Дазай наклонился к нему. — Это ты так считаешь. Быстро чмокнув недовольного и сонного парня в уголок губ, Осаму опять нырнул под одеяло. Чуя прикрыл глаза, чувствуя, как его опять начинает клонить в сон, и тут же дёрнулся и зашипел, когда его сильно потянули зубами за колечко в соске. — Сволочь… Сто раз же просил так не делать! — бессильно чертыхнулся Накахара сквозь зубы и запрокинул голову. — Как-нибудь дёрнешь слишком сильно — и мы оба утонем в моей крови! — Не бойся, я аккуратненько. Я знаю, какие это у тебя эрогенные зоны. Осаму приложился к чувствительному местечку губами, облизывая кончиком языка, легонько втягивая; одновременно он довольно сильно сжал пальцами второй сосок, ощущая, как учащённо забилось под рёбрами сердце юноши. Чуя тихонько застонал и прикусил губу, рука невольно скользнула вниз и сжала волосы на затылке парня, пропуская длинные прядки сквозь тонкие пальцы. Дазай напоследок слегка прикусил его кожу и сполз ниже, на живот, стекая по нему поцелуями, зубами с силой потянул за резинку пижамных штанов. Чуя вдруг резко отбросил в сторону одеяло, глянул в удивлённое лицо Дазая, фыркнул и вновь дёрнул за волосы. — Смотри брюки не сожри, извращенец, — язвительно парировал он и приподнялся на локте, — а то перевозбудился уже. Осаму на секунду приподнял голову. В красноватом глазу словно яркие звёздочки загорелись. — О. Ты приведён в рабочее состояние, — он прищурился. — Эх, а я думал, наконец-то ты будешь спать на ходу, а я тебя потихоньку лишу анальной невинности, за которую ты так цепляешься. — Я тебе лишу, — Накахара мигом налился синевой. — Я тебя предупредил, если ты меня хоть пальцем тронешь, пока я сплю, я тебе яйца оторву. И скажу, что так и было. — А зря ты не хочешь попробовать, Чуя. Знаешь, это непередаваемые ощущения, сначала больно, а потом можно с ума от блаженства сойти, — Осаму мечтательно прикрыл глаз, глядя на возлюбленного из-под пушистых ресниц. Чуя заскрипел зубами. Его каждый раз удивляло то, что Осаму вообще приемлет подобные отношения, учитывая, что в тот вечер, когда они бегали от мафиози, те гонялись за Дазаем, чтобы отвезти его к какому-то важному господину, который немало заплатил хозяину того приюта за возможность на время заполучить юношу в качестве живой игрушки. И такое, как Накахара потом узнал, с ним происходило не один раз и не два. Чуя иногда пытался представить себя на его месте и каждый раз едва удерживал порыв тошноты, ему казалось, что после подобного у него бы всю жизнь была моральная изжога при одной только мысли о такой стороне отношений, даже с тем, кто ему нравится. Чуя до пятнадцати лет твёрдо считал, что даже целоваться на самом деле очень противно и негигиенично, не говоря уж о чём-то более смелом. А потом он встретил Осаму. И ему волей-неволей пришлось переменить своё мнение. — Тебе это нравится, вот и продолжай, — дрогнувшим голосом сказал он наконец и густо сглотнул. — А на мою задницу даже не заглядывайся, я тебе не дамся. Осаму картинно закатил глаз. — Боже, да что же ты такой нервный, Чуя? Шучу я, — он засмеялся и погладил ладонью впалый живот. — Расслабься. Знаешь ведь, я пассив, мне твоя задница и даром не сдалась, — и, не дожидаясь ответной реакции, он вытянулся и поцеловал парня. Чуя прикрыл глаза, ответно подаваясь навстречу ему. Мнение у него поменялось тогда кардинально, сейчас сказать, что ему всерьёз нравится целоваться с Дазаем — значит, не сказать ничего вообще. Эти мягкие влажные губы, нежный бархатный язык, ловкие, уверенные прикосновения… В такие моменты Чуе порой казалось, что он может попросту растаять в руках Осаму. Пальцы невольно пробежались по шее юноши, нащупали краешки бинтов и потянули за них; повязки соскользнули с тихим шорохом, обнажив несколько тёмных борозд на горле. С трудом отлепившись от губ Дазая, облизнув их напоследок, Чуя потянул его за волосы, заставив запрокинуть назад голову, и впился губами в обнажившуюся кожу. Провёл кончиком языка от плеча до скулы, поцеловал за ухом, прислушиваясь к тому, как Осаму шумно задышал. Крепко обхватив его свободной рукой, Накахара с силой придавил его к себе, до такой степени, что у него все косточки захрустели, и Осаму тихонько охнул, а Чуя зарылся носом в его шею и прикрыл глаза. Подрагивающей ладонью он поглаживал парня: позвоночник, рёбра, плечи, колени — всё было острым, даже из того места, где у нормальных людей обычно находится живот, у Дазая торчали кости. Чуя никак не мог к этому привыкнуть. Выпустив волосы парня и не отрываясь от его повреждённой шеи, Накахара на ощупь подхватил его под ягодицы и легко поднял, усаживая к себе на бёдра. Осаму, качнувшись вперёд, уткнулся губами в его губы; вздрогнув, он ухватил пальцами края чёрной майки, потянул их вверх, стаскивая ставший ненужным предмет одежды, прикрыл глаз и подался немного вперёд, ощутив, как тонкие пальцы принялись расстёгивать мелкие пуговки на его рубашке. Спустя секунды остатки одежды были отброшены в сторону; кусая губы, свои и любовника, Осаму слегка разогнул колени, приподнимаясь, и, раскрыв глаз, посмотрел в покрасневшее лицо парня. — Давай… — чуть слышно шепнул он в губы и, легонько прихватив их напоследок, ткнулся носом в щёку Чуи. Руки невольно ещё плотнее обхватили его талию и крепко прижали слегка дрожащего парня к груди, Чуя в очередной раз коснулся губами борозды на шее и прикрыл глаза. И почему ему только в такие моменты каждый раз казалось, что он может попросту захлебнуться от накатывающих на него, как волны, слишком сильных и непривычных эмоций? Он и сам никак не мог этого понять. — Знаешь… А я ведь до тебя и не знал, что этим заниматься можно для удовольствия… А не просто терпеть, зная, что попросту нет другого выхода… Осаму и сам чувствовал, как к щекам приливает кровь, тело словно погрузилось в горячую ванну; жар так и растекался под кожей. Цепляясь обеими руками за шею парня, шумно дыша ему почти в самое ухо, юноша медленно поднимался и опускался, пытаясь найти свой собственный ритм. Чуя оглаживал ладонями его грудь, наклоняясь слегка вперёд, поочерёдно прихватывая зубами его соски, поднимал голову, когда Дазай слишком настойчиво дёргал пальцами пряди его волос, желая почувствовать его губы на своих. Шум дождя за окном и разомлевшее от прикосновений тело Осаму буквально сносили крышу. Частое дыхание, вздымающаяся грудь, едва слышные всхлипы, когда Чуя, слегка подаваясь навстречу, усиливал резкость движений; Дазай душил стоны в его рту. — Замолчи… — потянув его за волосы и заставив повернуть в сторону голову, Накахара поцеловал впадинку за ухом, чувствуя, как колотится под тонкой кожей маленькая венка. — Не хочу даже слышать, каких ты ужасов там навидался… — Это ревность? — Осаму улыбнулся краешком рта и плотнее прижался к нему, Чуя вздрогнул, почувствовав, как твёрдый член с силой потёрся о его живот, шумно выдохнул, вскинул голову и уткнулся губами в подбородок парня. — Ревность? — он усмехнулся и с силой сжал пальцами головку, с нажимом поглаживая и потирая, Осаму дёрнулся и едва не до крови прикусил губу. — Неужели это выглядит именно так? Нет, не ревность это вовсе, а скорее собственнические чувства, нежелание даже представлять его в чьих-то чужих руках. Чую всегда брала злоба при одной только мысли об этом; и сейчас он тихонько рыкнул и, свободной рукой придавив парня к себе, повалил его в подушки, навалившись на него всем телом и зарывшись лицом в шею. Теперь он перехватил инициативу в свои руки; движения постепенно становились всё резче, при этом Чуя не забывал внимательно следить за реакцией Дазая, который в эти моменты был для него самым прекрасным, самым желанным существом на свете. Он совершенно терял голову, чувствуя, как тот покусывает его за плечо, лаская его везде, куда только могли дотянуться руки, сжимая худое тело в объятиях, оставляя яркие засосы на светлой коже. Страсть этого соединения захватила его целиком и полностью, и то, что Осаму в его руках извивался, подавался бёдрами навстречу, словно стараясь помочь достать до простаты, и издавал невероятные громкие стоны, только усиливало его желание. Спустя пару минут, дав время как следует привыкнуть, Накахара уже двигался в размеренном темпе, отбросив в сторону все мучившие его мысли о том, что это может причинять какую-то боль, и уже не боясь, что хрупкий парень попросту рассыпется в его руках. По крайней мере, сам Осаму никак не показывал, что ему что-то не нравится. Изогнувшись, как грациозная кошка, он стонал при каждом толчке и изменении угла проникновения, мягкие тёмные волосы облепили его лицо и шею, очерчивая собой контур головы и бледного лица, запутанные вьющиеся прядки даже забивались в рот, Чуя то и дело, не переставая двигаться, протягивал руку и убирал их в сторону, чувствуя, как касаются его пальцев губы Дазая, как влажный язычок очерчивает круги на подушечках. Боясь буквально захлебнуться от бьющих фонтаном эмоций, Накахара опять приложился губами к шее под ухом Осаму, отодвинув в сторону мягкие бинты и прядки волос. Его разрядка была совсем близко — это уже не могло продолжаться слишком долго. Чуя постоянно вздрагивал в обманчивых ощущениях её наступления, он всё сильнее сдавливал руку на животе парня, едва не раздирая ногтями нежную кожу. Осаму вдруг закричал и судорожно забился в его руках, как перепуганная бабочка, которой придавили крылышки камнями; ладонь ощутила тёплую густую влагу. Это стало последней каплей. Спустя мгновение под его резкими движениями навстречу Накахара почти яростно толкнулся вперёд, издавая громкий протяжный стон и чувствуя, как из тела уходят остатки напряжения. Чуя бессильно свалился на грудь Дазая, пытаясь отдышаться и прислушиваясь к тому, как постепенно успокаивается бешеное сердцебиение. Осаму медленно приподнял руку, зарываясь пальцами в рыжие кудри, и, потянувшись вперёд, поцеловал его в лоб. — Я люблю тебя, — Накахара дёрнулся и широко распахнул глаза, словно получил крепкий удар под дых. Дазай не мог видеть выражения его лица и продолжал легонько целовать его. — Люблю, Чуя. Люблю, люблю, люблю… Вот уж чего Чуя точно от него не ожидал, так это подобных признаний. Дазай всегда казался ему человеком, который не стал бы легко разбрасываться такими словами. Чуя приподнял голову, внимательно глядя на лицо парня. Раскрасневшиеся щёки, припухшие от поцелуев губы, развязавшиеся и почти сползшие со лба бинты, растрёпанные тёмные волосы, широко распахнутый, поблёскивающий в темноте красновато-карий глаз — почему-то именно в эти моменты Осаму выглядел так беззащитно, хотелось прижать его к себе и спрятать от всего мира. — Будь моим смыслом, да? — Накахара усмехнулся краешком рта и поцеловал его. Поймав удивлённый взгляд Дазая, он продолжил: — Ну, тогда ты именно так сказал. Я думал, что это было вместо признания в любви. Осаму улыбнулся и обхватил ладонями его лицо. — Нет, сейчас эта фраза уже не в тему. Ты уже тогда был моим смыслом, хотел того или нет, — он прикрыл глаз. — А следующим этапом будет предложение двойного самоубийства? — Чуя скатился с него в сторону и плюхнулся на подушку, шумно выдыхая и прикрывая лицо согнутой рукой. Краем глаза он наблюдал, как Осаму медленно садится, разгибая спину, и потирает пальцами явно зудящие царапины на животе. — Это уже было, — беззаботно пояснил Осаму и глянул на него через плечо, хитро блеснув глазом. — Хотя я не теряю надежды, что однажды ты согласишься. Накахара только хмыкнул. — Какая мрачная романтика, однако. Сладко потянувшись, Дазай опять улёгся ему на грудь, водя по коже кончиками пальцев и глядя в лицо. — Зато необычно, — нашёлся он и хихикнул. — И нам уж точно никогда не будет скучно. Чуя вздохнул и чмокнул его в нос. Действительно, скучно им не бывает — с Дазаем особо и не заскучаешь, а если такое произойдёт, он обязательно сообразит, чем бы встряхнуть и тебя, и себя заодно. Чуя проснулся от внезапно раздавшегося прямо над ухом довольно громкого щелчка; дёрнувшись, он резко распахнул глаза и тут же наткнулся взглядом на Осаму, который с выражением лица а-ля «упс, неловко получилось» сидел на коленках рядом, одной ладонью прикрыв рот, а в другой держа телефон. — Какого хрена… — Накахара сонно хлопнул ресницами, не сразу сообразив, что случилось. Но спустя секунду до него дошло; он с воплем подскочил и, залившись краской, заорал: — Ах ты, ублюдок, опять меня тайком фоткаешь, пока я сплю?! — А ты мне разве запрещал? — Дазай округлил глаз и наклонил набок голову, на всякий случай прижав мобильный к груди — он понимал, что взбешённый Чуя сейчас может легко выхватить у него трубку и либо разбить её, либо, в лучшем случае, просто удалить все фотографии. — Может, и не запрещал, но ты ведь знаешь, как я этого не люблю! — Чуя сердито насупился. — Я вечно как идиот на этих фотографиях! Осаму глянул на экран телефона. На его лицо вдруг наползла довольная улыбка: — Как милый идиот, Чуя. Это две большие разницы. — Дай сюда, — Накахара попытался было отнять у него телефон, но Осаму живо поднял его на вытянутой руке и виновато захлопал ресницами. — Ну прости, прости, просто ты так мило спал с такой очаровательной глупой мордочкой, что я не смог удержаться, — он быстро чмокнул парня в нос. — Ты такой ангелочек во сне, Чуя. Не хмуришься, не материшься… — А так я дьявол что ли? — Чуя фыркнул и сложил руки под грудью. — Ты просто мастер сомнительных комплиментов. — Когда злишься, изрыгаешь проклятия, и у тебя пар из ушей валит, правда на дьявола похож, — Дазай захихикал. — Ты пересмотрел мультиков по телевизору, у человека не может пар из ушей валить, — Накахара со стоном разогнул ноющую спину. — Покажи хоть, что за фотография получилась, мне аж самому интересно стало, как я сплю. Осаму с некоторой опаской развернул к нему экран телефона. Чуя слегка сощурился. Да уж, тот ещё ангелочек — перепутанные волосы упали на глаза, рот приоткрыт, тоненькая прозрачная струйка ползёт от уголка губ… Зато морщинка между бровями разгладилась, и от этого лицо не кажется таким ожесточённым и злым, как обычно в зеркале. — Да, ты прав, выражение лица дурацкое… — Чуя оттолкнул его ладонь и плюхнулся обратно на подушку, забрасывая за голову руки. — Но мило же, — Осаму тихонько засмеялся. — Когда я ещё тебя таким увижу, кроме как пока ты спишь? У тебя лицо даже во время секса не меняется, такое же злющее, а тут ты такой расслабленный… — Если ты это куда-нибудь выложишь, — угрожающе протянул Чуя, поблёскивая глазами, — я тебя… — …сожру живьём, знаю. Не волнуйся, дальше моего телефона эти фотографии не пойдут. Накахара только тяжело вздохнул. Эта фраза обычно означает то, что Дазай непременно выложит получившийся снимок во все социальные сети, где он только зарегистрирован. — А сколько времени? — спросил он, чтобы сменить тему, и потёр рукой лоб. — Почти одиннадцать, — отозвался Осаму. — Я вообще-то давно уже не сплю, просто помню, что ты просил не будить. — И всё равно разбудил, — Чуя зевнул и прикрыл глаза. — Прости, забыл звук выключить, — виновато признался Дазай. — Но теперь ты всё равно уже проснулся. Кофе будешь? Накахара кашлянул и изумлённо воззрился на любовника. — Ты кофе делать научился? Когда? Как я пропустил такое событие века? — А чего его делать-то, насыпал в чашку и залил кипятком, — Дазай покачал головой и сел на край постели. Чуя лишь фыркнул и зарылся лицом в подушку. Он слишком хорошо знал, что Осаму и готовка — вещи несовместимые, обычно даже заварка в пакетике, просто кинутая в кипяток, в руках Дазая превращалась в нечто отвратительное. — Так будешь или нет? — Осаму, севший на край кровати, понял его сдавленный хрюк как-то по-своему и обернулся. Чуя протянул руку и, ухватив его за забинтованное запястье, резко дёрнул на себя. Осаму не удержал равновесие и шлёпнулся на постель, тут же оказавшись затащенным под одеяло и прижатым вплотную к телу. — Буду, но чуть позже. Торопиться нам некуда, — Накахара наклонился и зарылся носом в растрёпанные тёмные волосы. — Поваляйся пока со мной вот так… Осаму и не имел ничего против такого времяпрепровождения. Он осторожно пошевелился, укладываясь поудобней, прижался щекой к шее парня и прикрыл глаз. Выходной же — можно лежать так хоть весь день. — Чуя… — тихонько позвал он. — М? — Ты ночью так мне и не ответил… Я смог стать для тебя смыслом?.. Или ты до сих пор относишься ко мне как к чему-то надоедливому? Дазай приподнял голову и столкнулся со взглядом голубых глаз. Они как-то странно поблёскивали: словно лёд, который всегда их затягивал, слегка подтаял. — Смог, — Чуя погладил его по голове. — Нет, не обольщайся, надоедливым ты для меня на всю жизнь останешься, — он чмокнул парня в лоб. — Но в чём-то ты и прав, я бы без тебя давно уже свихнулся от своего одиночества. Осаму распахнул глаз. — Ты серьёзно? — Да, — Накахара крепче обнял его обеими руками. — С кем же ещё мне будет так весело, а? И потом, — он усмехнулся краешком рта, — мне не дают думать как-то иначе мысли о том, что ты без меня тоже пропадёшь. — Почему это пропаду? — мигом насупился Осаму. — Да потому, что ты безответный такой, что от этого даже тошнит, — Чуя поморщился и принялся покрепче затягивать бинты на его лбу. — Твои одноклассники тебя до сих пор бы пинали, если бы я тогда не начистил им рожи. — Ну такой вот я, мирный, — Дазай беззаботно улыбнулся. — Потому-то у тебя и получилось стать для меня смыслом. Всякий раз, когда мне хреново до такой степени, что жить не хочется, я невольно думаю: может, не хочется, а надо, потому что на кого я тебя, дурака такого, оставлю? И сразу легче становится. Мне стоит быть благодарным тебе хотя бы за это, — прохладные пальцы пробежались по лицу, Осаму прикрыл глаз. — И я всегда буду оберегать тебя, что бы ни случилось. Чуя ощутил, как Дазай нащупал его руку и сжал её, как-то несмело, робко, сплетая их пальцы. Совсем как тогда, в самом начале. И Накахара невольно улыбнулся — всё-таки кое-какие вещи навсегда остаются неизменными.
