Бегущая: Шанс на побег

      Пустыня. Бескрайняя выжигающая пустыня. Песок справа, песок слева. Когда-то тут, наверное, были луга или дома. Но сейчас тут властвует песок, синее небо без единого облака и оранжевое палящее безжалостное солнце. На горизонте виден вал чёрных как смоль туч. Они не дают дождя в этом месте, они всегда сухие. Они жалят землю едкими пронзительно-белыми зарядами, от которых песок сплавляется в слюду.       Я бреду из последних сил, загребая усталыми ногами. Нам нужно дойти дотуда, под страшные негостеприимные тучи, за ними горы, а в горах — спасение. Там Правая Рука нашла своё укрытие. Нужно обязательно дойти.       Очень хочется спать и пить. За каплю влаги я готова отдать свои последние дни. Не сомневаюсь, что все, кто идут, тоже едины со мной в желании. Но мы дойдём вопреки всему. Мы должны. Там — наше спасение.       Я иду сквозь песчаное море, наверху клубятся тучи, среди которых я вижу мечущихся ворон. Они каркают и периодически пикируют вниз, выискивая что-то на безжизненной сухой земле. Было синее небо, а теперь — чернота и вороны. Я уже кучу времени не видела ни одной птицы.       Вороны стерегут меня. И остальных. Как только кто-то упадёт и не встанет, они начнут пир.       Я оборачиваюсь. Рядом со мной идут такие же замученные ребята. Двое несут носилки. Я не вижу, кто на них, но в душе зреет ощущение скорой потери. Лица ребят словно замазаны, но я интуитивно догадываюсь, кто из них кто… Обречённые люди, ищущие хоть какое-то спасение.       Я выныриваю из тяжелого тягучего сна и сажусь на полу, до конца не понимая, где я. Что это? Просто сон? Или мой дар, предупреждающий о чем-то? К чему мне приснилась жаровня, в которой я однажды была на полевых учениях?       Я провела по лицу, стирая остатки сна. Ребята спали. За обширной дверью, из которой удобно вести стрельбу, видно бескрайнее песчаное море с полуразрушенными остовами давно покинутых зданий. Кажется, мы пролетаем какой-то бывший город — как и почти все на Земле, покинутый, выжженный солнцем, занесённый песком. Но даже в этих руинах есть жизнь. Весьма сомнительная, подлежащая уничтожению, потому что тех, кто там кроется, не вылечит уже ни одна сыворотка. Они живут там вопреки всем законам биологии. Полуразложившиеся, безумные, ищущие пропитание.       Я зябко повела плечами и легла обратно, пристраиваясь на плече Ньюта под внимательным взглядом бывшего наставника, который я не без труда, но довольно успешно игнорирую. Мне сейчас все едино. Нужно прилететь, разработать план и бежать, пока не поздно.       Вертолёт сел глубокой ночью, видимо, на одной из баз. Я очнулась от дрёмы, чувствуя, как задеревенело все тело. Меня подхватил за плечо Кейдж Смит, вытаскивая из дверей затёкшее от долгого сидения в неудобной позе тело.       — Двигай задницей, Ламарр, — прошипел он довольно тихо, для того чтобы услышал хоть кто-то, кроме нас двоих, подталкивая меня в спину.       В общем-то за стрекотанием лопастей вертолета не было слышно почти ничего. Наконец разум пришёл в порядок. Я услышала выстрелы и завертела головой, припуская вперёд к базе. Нападение шизов, очевидно. Группа оперативного реагирования отстреливалась, прикрывая нас; вдали на песчаном подъеме были видны фигуры, которые быстро, целенаправленно бежали, реагируя на прожекторы и шум. Инстинктов бывших людей хватало на понимание: там, где свет, там и еда. Рядом были ни черта не понимающие ребята. Из них никто не помнил про последствия Вспышки, видимо.       Ворота открылись, нас загнали внутрь под аккомпанемент плотной стрельбы за спинами. Ворота закрылись, и мы оказались в огромном просторном ангаре-холле.       — Двигайте! — Смит ткнул меня в спину прикладом эмки, я зашипела и пошла дальше.       Нас привели в комнату — тесное помещение с наваленными тюками и столом с едой посередине. Ужин в бытовке. Романтика, блин. Прежде чем кто-то смог спросить хоть что-то, дверь за спиной защелкнулась и мы, ни черта не евшие почти двое суток (а я и все трое или четверо), набросились на еду.       — Фрай, не в обиду, но по сравнению с местной жрачкой ты просто криворукий кланкодел, — с набитым ртом пробормотал Минхо.       В него полетела куриная нога от бывшего глейдеровского повара. Вторую он сейчас жадно уничтожал. Я, не евшая довольно долго, чтобы не выплюнуть все обратно, цапнула со стола яблоко, персик и бутылку воды. Только через двадцать минут, когда живот отпустило от жуткой рези забывшего, что такое еда, я осторожно дополнила все это сандвичем. И поняла, что со всеми приключениями хочу посмотреть на себя в зеркало. Как я изменилась за эти три года?       — Ты мало ешь, — заметил Ньют, который тоже не участвовал в этом безумии. Стоял рядом и аккуратно таскал то одно, то другое со стола.       — Я не ела четыре дня, — сказала я, — не думаю, что обожраться сейчас до тошноты будет лучшим решением.       — Согласен. — Парень поцеловал меня в висок.       Потом был душ. Горячий, мать его, душ. Я стояла в абсолютно пустой душевой и откровенно наслаждалась струями, идущими сверху, бьющими по спине, стекающими по ногам. Я отмылась до скрипа, думая, что израсходую весь кусок душистого мыла. А потом долго сидела в раздевалке, расчесывая волосы и не решаясь подойти к запотевшему зеркалу ростом с меня. Я видела там расплывчатую фигуру, когда шла к скамейке со свежим комплектом одежды: форменные чёрные штаны, чёрная майка и новые ботинки моего размера с высокой шнуровкой. А также трусы и… лифчик. Ему я радовалась как родному. Даже не особо переживая, что мне с тонким намеком выдали форму ПОРОКа. Даже не Корпуса. Их ждёт капитальный облом.       Расплывчатый силуэт в зеркале пока было удобнее расценивать как незнакомку, которая мылась тут со мной, а теперь, как и я, расчесывает волосы у зеркала. Я задумчиво смотрела туда, перебирая кончики влажных волос, наблюдая, как под воздействием работающей вытяжки постепенно от краев к центру дымка пара подсыхает, являя мне в отражении окружающий интерьер. В конце концов любопытство взяло верх, и я подошла, снимая с себя влажное полотенце и стирая остатки пара.       Из зеркала на меня в ответ посмотрела зеленоглазая худая девушка. Темные волосы, не как у Терезы, а ближе к шоколадному цвету, в них — несколько седых прядей. На груди — не прошедшие полоски от эластичного бинта. Два шрама — отметки от встреч с гриверами. Осунувшееся, чуть загорелое лицо. Тело было телом человека, который постоянно бегает и пренебрегает физическими упражнениями. Три года назад я была другой. У меня была мышечная масса, я была плотнее и мускулистей. Сейчас же я смотрела на сухую массу тела и понимала, что если я и вернусь к прежним объемам, то это произойдёт не скоро. Если вообще произойдёт. Если доживу.       По двери громко застучали.       — Ламарр, не растекайся там. Ты не одна помыться хочешь, — услышала я смутно знакомый голос.       И начала собираться, уже не обращая внимания на зеркало. Все, что хотела, я там увидела. Форма была мне великовата. Очевидно, сшита по меркам формы Корпуса во времена, когда я была в лучшей физической форме. Я утянула ремешками все, что можно было утянуть, все же снова посмотрела в зеркало, оценивая себя и убирая в высокий уставной пучок длинные волосы. Форма сидела на мне как мешок. В итоге я сняла китель и осталась в чёрной эластичной спортивной майке.       За дверью меня ждали бывшие сокурсники, скорее всего уже полноценные рядовые — Джон Арбидж и Ленни Вартовски. Я с пару мгновений стояла, глядя на них, а они на меня, затем последовали короткие объятия с похлопываниями по плечам. Джон был типичным американцем. До Вспышки тут жило не одно поколение его семьи, он даже помнил всю свою родню и историю, кто чем занимался. Высокий, светловолосый, с квадратной тяжелой челюстью, белоснежной улыбкой и ярко-голубыми глазами. В Корпусе был обособленно, всегда глядя на всех свысока. Ленни был худой, что не могли исправить ни протеиновые коктейли, ни изнурительные тренировки. Чернявый, верткий. Кудрявые волосы, нос картошкой и глаза невозможного ярко-болотного цвета с желтизной вокруг чёрного зрачка. Родителей он не помнил или не хотел обсуждать с нами.       — С возвращением, Ламарр, — сказал Джон, ослепительно улыбаясь, — нам тебя не хватало.       Я хмуро посмотрела на бывшего однокурсника.       — Я сюда не на долго, — ответила я, скрещивая на груди руки.       Парни переглянулись и хохотнули.       — Кураторы так не думают, сержант, — покачал головой Ленни, когда они отсмеялись.       Я дернула щекой, уязвлённая словами парня.       — Куда мы идём? — спросила я, глядя то на одного, то на другого, не желая развивать дальше не очень приятный для меня разговор.       — В лазарет, — ответил Ленни, — нам приказано сопроводить тебя туда.       — А потом? — поинтересовалась я.       — А потом с тобой хочет встретиться советник Дженсен.       Я вошла в белую комнату с кучей суетящихся людей в белых халатах. Распахнулась шторка, и оттуда вышла Тереза.       — Где остальные? — спросила я, схватив ее за руку.       Девушка показала подбородком на дальнюю часть. Там на столе сидел Ньют, которому в вену что-то кололи. Я подошла к доктору и парню.       — Что там? — резко спросила я.       — Витаминный комплекс, сержант, — обратился врач, скользнувший взглядом по моей форме.       Китель я надела, как только мы приблизились к лазарету, тут было холодно — три года в Лабиринте истощили ребят.       — Не рассказывай мне, док, — с угрозой сказала я, — мы три года нормально питались. У нас было все, чтобы не допустить авитаминоза.       Врач нахмурился и оглядел меня ещё раз.       — Ламарр, хватит трепать языком, я жду тебя, — дальнейшему диалогу помешала доктор Кроуфорд, которая стояла сейчас рядом, скрестив руки на груди и сверля меня недовольным взглядом.       — Тебя ждать? — спросил Ньют, беря меня за руку, прежде чем я ушла на осмотр.       — Да, Ньют, — улыбнулась я мельком, — я ненадолго.       За шторой я разделась до носков. Стоять босиком на холодном полу не хотелось.       — Хедвиг Ламарр, — я даже вздрогнула, так отвыкла от своего полного имени, — сержант. У Вас были половые отношения за время участия в Эксперименте?       — Да, — ровно ответила я.       — Сбоев в работе подкожной спирали не было?       Я нахмурилась и непонимающе посмотрела на врача, забираясь в гинекологическое кресло.       — Не вполне вас поняла, доктор, — ровно ответила я, все же разместившись.       — Мы поместили в тебя противозачаточную подкожную спираль сроком на десять лет, — ответила Кроуфорд. — Сбои были?       Что они ещё в меня поместили без моего ведома? Видимо, мой взгляд был очень красноречив.       — Это было распоряжение твоих родителей, — развела руками в тонких резиновых перчатках, словно оправдываясь, сказала док. — Мы не знали, сколько продлится Эксперимент.       — А чип в моей голове было тоже их распоряжением? — ровно спросила я, не без удовольствия увидев, как женщина сжала губы, склоняясь надо мной.       — Не я его ставила, детка, — ответила мне врач.       Я пережила не самые приятные моменты ввода гинекологического зеркала, потом — соскоба на бактерии. Холодный металл был вынут и разместился в ванночке дезинфекции.       — А кто? — спросила я, краем глаза наблюдая за показателями на экране. Вроде все нормально, насколько я могу их читать.       — Спросите у Авы Пейдж, — ответила мне Кроуфорд, снимая перчатки.       — Зачем вы водите нас за нос? Она же мертва, — сощурившись, шёпотом спросила я.       Кроуфорд скрестила руки на груди, глядя на меня холодным взглядом.       — Это не вашего ума дело, сержант. При всём моём уважении. Когда мне будет это позволено, я предоставлю Вам всю информацию.       За дверью Ньюта не было, зато были мои няньки.       — Куда увели ребят? — спросила я.       — В комнату. Тебя же ждёт советник, — ровно ответил мне Ленни.       — Да господи, я устала! — простонала я, испытывая злость.       Почему меня нужно тащить к этому ублюдку сразу по прибытии? Мы не спали предыдущую ночь. Мы немного поспали в самолёте. Со всеми процедурами сейчас уже должно было быть под утро. Или это такой дурацкий ход? Вымотать меня и прожать на то решение, которое было бы им нужно и удобно?       — Не ной, Ламарр, — белозубо улыбнулся мой второй конвоир, явно не понимающий, что именно я пережила за предыдущие два дня, — три года в Лабиринте с парнями на тебя очень хреново повлияли.       Я удостоила его максимально презрительного взгляда, на который была сейчас способна, но парень на это только хохотнул и хлопнул меня по плечу.       — Узнаю свою однокурсницу, — сказал он. И мы двинулись в противоположное от жилой зоны крыло.       Меня привели в серую комнату. Окон не было, из предметов интерьера — только серый металлический стол, прикрученный к полу, два стула и кулер. Под потолком мигала зеленым диодом камера наблюдения. «Допросная», — с отвращением подумала я.       Долго сидеть не пришлось. Через пару минут дверь распахнулась, и я увидела человека, которого ненавидела всеми фибрами души. Советник Дженсен был квинтэссенцией мерзости, порока, лжи и всего гадкого на этом свете. Высокий статный мужчина с сединой на висках, маленькими быстрыми глазками и тонкими чертами лица вызывал ассоциацию с крысой. Кем, в общем-то, и являлся. Крыса из головной организации, человек с большим статусом и аппетитами.       Я знала этот тип людей и знала этого человека. Он по субботам часто заходил к нам домой обсудить дела с отцом и пропустить стаканчик горячительного. Мне, наверное, повезло чуть больше остальных. Мать и отец были живы, оба родились, выросли и встретились в Денвере. До Вспышки папа был на хорошей должности в конгрессе, мама состояла в партии одного из кандидатов в тогдашние президенты. И когда случился весь этот кошмар, родители, конечно, приняли новую позицию и теперь занимали должности в Совете, спонсируя эксперименты Авы Пейдж для того, чтобы выжить. Не повезло только в одном: иммунной в семье была только я. Родители с самого начала экспериментов не высовывали носа из Денвера, да и вообще старались без лишней нужды не ходить на улицу и принимали поддерживающую терапию.       Меня отдали в Корпус — точнее, когда стало ясно о моем даре, появившемся в ходе экспериментов над иммунными (через которые прошли и Тереза с Томасом), а также, что помимо незаурядных физических данных и прочих-прочих делах за меня пришёл просить директор школы, где обучались все дети. Расписал родителям, что меня ждёт огромное будущее в военной стезе, я буду достойной дочерью им и т. д. и т. п. Мама сопротивлялась до последнего. Она хотела, чтобы я заняла ее место в Совете. Отец же видел больше рационального, и в ходе длительных дебатов я была определена в Корпус.       — Сержант Ламарр, с прибытием! — Дженсен тонко улыбался, стоя по стойке смирно. Вырвал из мыслей.       «Господи, насколько я выпала?» — рассеянно подумала я, потерев лоб, скрывая неловкость.       — Я не сержант, заместитель, — холодно ответила и устало прикрыла глаза. — Что я тут делаю? Почему я не с ребятами?       — О, а вы хотите спать в одной комнате с мальчиками? — заместитель директора мерзко улыбнулся. — Смотрю, жизнь в Лабиринте убрала из вас некие качества, которые очень ценны в юных девушках. Мама будет недовольна.       — Дженсен, я не сомневаюсь, что вы за нами тоже следили. И родителям уже все донесли, — я чувствовала раздражение и омерзение, — и знаете все мои качества. А сейчас я хотела бы уйти к ребятам. Я устала и хочу спать.       — Не так быстро, сержант, — мое звание он выделил особо, — вы же знаете, что будете самым юным сержантом в армии ПОРОКа? За ваши заслуги и выдержку канцлер решила ускорить процедуру назначения.       Я закатила глаза.       — Вы, верно, с Авой не поняли? — Я качнулась на стуле. — Я не собираюсь ни в какую армию. Мое место — рядом с Ньютом и глейдерами. А уж когда в игру вступили Томас и Тереза, я уж точно не сойду с дистанции. — Я со стуком поставила стул на место. — Если уж научникам дали зелёный свет на участие, то я точно не в вашей команде, заместитель.       — Мне решительно не нравится твой острый язык, Ламарр, — Дженсен растерял тут же всю вежливость. — Смотри, как бы твой Ньют не умер случайно. Например, от заражения.       Я резко вскочила, стул отлетел назад и с грохотом упал на бетонный пол. Я жалела, что у меня под рукой нет даже ножа.       — Только посмейте. Мы сравняем с землёй всю вашу контору, — прошипела я. — Я могу быть хорошей, участвуя в ваших экспериментах, зная всю подноготную и молча в тряпочку о тех вещах, которые вам не выгодны. Но если хоть волос с головы Ньюта упадёт… Дженсен, я найду вас. Где бы вы ни были.       Заместитель усмехнулся:       — Присядь, сержант. С тобой хотят поговорить родители.       Я похолодела. Грязный ход. Очень грязный. С родителями я была не то что в плохих отношениях — в отвратительных. Я расплевалась с ними перед уходом в Лабиринт, когда мама приехала отговаривать меня от участия в этом. Я тогда сказала, что ПОРОК — это говно, и получила по лицу. И попросила забыть про меня навсегда и вычеркнуть из всех завещаний.       — Хеди… — на меня с экрана смотрела тщательно ухоженная шатенка с укладкой волосок к волоску. На ресницах — немного туши, щеки слегка тронуты румянами, на губах — ненавязчивая, практически незаметная помада. На плечах безупречно сидит дорогой костюм глубокого синего цвета. Минимум украшений.       Такой была моя мать, советник Элизабет Джонсон.       Я сжала губы, планируя держать линию «ваша-дочь-отъявленная-сука» до последнего. Я уже не та девочка, которая ушла в Лабиринт три года назад.       — Ты знаешь, что это не мое имя, — сказала я сквозь зубы.       На самом деле я безумно скучала. За ширмой идеальной женщины скрывалась та, что кормила меня, любила, оберегала, вытирала слезы, лечила синяки. Учила держать голову, сжимать зубы и не плакать на публике. Но камнем преткновения стала ее слепая вера в то, что все, что тут творят, — безусловное благо. Как и гибель кучи детей в жутком эксперименте. За это я не могла ее простить.       — Прости, Витт… — мать прикрыла глаза, морщинки выделились резко, выдавая ее горе и усталость.       «Как ты постарела, мама», — с болью подумала я.       — Зачем ты со мной хочешь поговорить? — спросила я сурово, пока сердце заходилось от боли.       — Виктория, прекрати играть в эти игры, — в голосе мамы прорезалось столько нежности, что я готова была уже рыдать и просить прощения, — вернись домой. Мы с отцом безумно скучаем.       Один, два, три, четыре, пять, шесть — считала я в голове, чтобы успокоиться. Я держу лицо, мама. Как ты и учила.       — Это невозможно, — ответила я, скрестив руки на груди, — я не хочу даже слушать ничего. Я буду там, с этими ребятами, до конца. До любого конца, — с нажимом сказала я, глядя сквозь мать на стол за проекцией. — Я не хочу тебе повторять: за три года ничего не изменилось. Можешь так и передать отцу.       Мать смотрела на меня потухшими глазами. Прости, мам.       — Ты убиваешь себя, Вита, — тихо сказала мать, — последний раз прошу: вернись.       — Нет, — твёрдо сказала я и смахнула изображение, заканчивая разговор.       Пару секунд смотрела в стену. Дженсен деликатно вышел на момент начала общения, но, скорее всего, в камеру видел, что мы уже закончили. Позволяя себе миг слабости, я уронила голову на руки, лишь бы не зарыдать.