Очнись

— М-Мидория? Эй! Ты… Ты слышишь меня?! Мидория? Нет! Не закрывай глаза! Не смей! Мидория! — держал в руках бездыханное тело Тодороки. — Мидория… Ты… Ты… Сукин сын! Ты не можешь умереть! — кричал навзрыд Шото. Из его глаз впервые полились слезы. — Черт, Мидория! — с безумством срывал голос Тодороки, прижимая тело зеленоволосого парниши крепче к себе. Он посмотрел на свою руку — вся в крови. Вся в крови самого лучшего и бесценного друга. Черт, он был так глуп. Черт, он не ценил это. Это все из-за него. Это он виноват. Только он. Все кончено. Это он виноват. Нет. Нет. Он очнётся, точно очнётся. Тодороки никогда не плакал. Никогда. Только в детстве. С того самого случая он больше никогда не пускал слезы. Просто потому, что никто и ничто не могло вызвать их. Он был безэмоциональным, ему было все равно на все и вся, в его мире не было искры, не было за что уцепиться. Он был жалок. У него было много друзей, но одновременно он был одинок. Просто как будто робот из мяса и костей, которому плевать на эмоции. Робот, который всегда справлялся с болью. Но это не тот случай. Это что-то большое и важное, настолько ценное, что пробудило боль в его изчервстлённой душе. Ведь он потерял смысл существования, хотя человек, который приносил тот самый смысл жизни был так рядом, что он не осознавал этого. Только приобретя, сразу потерял.

***

— Вы же понимаете, что он чудом выжил, с такой-то серьезной раной и сотрясением. Он может не выйти из комы вообще. Процент крайне мал. Шансов практически нет, разве что самую малость. Но все же нужно надеяться на лучшее. Черт, это я во всём виноват. Как дальше жить? Я не представляю жизнь без Мидории. Это просто какой-то ужастик, в который не хочется верить. Это точно не сон? — Да, доктор, я осознаю это… Н-Но… М-Можно его навещать каждый день? Верно? — Я очень сожалею. В первое время его лучше не беспокоить, а вот через недельку, думаю можно. — Ладно… — Тяжело вздохнул Шото. — Я подожду.

***

Маленькие хрупкие снежинки падали с неба, приземлялись на асфальт, создавая небольшой слой снега. Кругом белым бело, небо, как чистый бумажный лист. Все светлое и белое вокруг, но внутри Тодороки кромешная тьма и мрак. Густые колючие заросли, через которые не пробраться белому свету выросли у него внутри, горечь потери давила на горло, не давая дышать. Шото шагнул на снег, и он громко и приятно хрустнул под стопой. Юноша поднял свою голову, чтобы взглянуть на слепящее белоснежное небо. Лицо гетерохромного выражало отчаяние, глаза потухли, в них не было искры, они блекли и с каждой минутой заливались горькой печалью. Первый снег… Мидория любил это время года, часто ловил хрупкие снежинки языком, радуясь первому снегу, специально заходил в большие и глубокие сугробы, чтобы поваляться в них и сделать ангела. Он часто кидался в меня снежками, и черт, всегда попадал… Тодороки грустно улыбнулся и сел на деревянную решетчатую лавочку, закрыв обеими руками лицо. Я думаю Мидория был бы рад, если бы он не… А теперь я ненавижу всей душой это время года. Вообще ненавижу весь этот мир. Ненавижу свою жизнь. Как жить дальше? Мимо Шото проходили множество людей, некоторые странно на него косились, другие не обращали внимания. — Эй? Это ты, Тодороки? — его было легко узнать по прическе. — А? — медленно поднимая свою голову, откликнулся Шото. — Яойорозу? — Боже, что с тобой? — заволновалась Яомомо, смотря на бледное лицо юноши. — Ничего… Я в порядке. Серьезно? Она ещё спрашивает, что со мной? Ха, что со мной? Со мной всё отлично. Только мой лучший друг в коме! И возможно больше никогда не очнётся! Весело-то как! Зашибись! — Н-Ну как ты? Как самочувствие? Обычно Иида и Урарака много общались с Изуку, Момо помогала Ииде, как вторая староста класса, она часто общалась и была в этой компании. Но хоть и Шото очень хорошо дружил с Деку, он не желал больше ни с кем общаться, даже если и был со всеми в хороших отношениях. Странный замкнутый характер Тодороки был сложным, только Мидория понимал его, единственный, кто разжёг в нем огонь и дал мотивации. Больше никто не был способен на это. Но иногда он был вместе с Теньей и Очако, потому что Изуку общался с ними. Но стоял в стороне, минимум взаимодействуя с ними. Не любил общение, это доставляло ему некий дискомфорт, но только не с веснушчатым. Он на него как-то странно влиял, ему было приятно находиться с ним. Мидория единственный, кто мог вот так просто шутить с ним и просить что угодно, а когда другие пытались только подойти и что-то рассказать, гетерохромный сразу одаривал бездушным взглядом или вовсе игнорировал. — Я… Все нормально. Не нужно беспокоиться, — с хладнокровием ответил юноша и тяжело вздохнул. — Я же вижу, что это не так, доверься мне. Я хочу облег- — Да не нужна мне твоя помощь! Все! Пожалуйста, ух-уходи… Я весь на нервах. Прости. — А н-нет, все нормально, я понимаю. Тогда не буду тебя беспокоить… Я тут проходила мимо, Уравити просила зайти в больницу, спросить можно ли к нему и увидела тебя, а ты… — К Мидории нельзя сейчас, — накидывая капюшон черной куртки на голову, закрывая лицо, отрезал Шото. — А, л-ладно… Я тогда пойду, скажу Урараке, чтобы не шла сюда, — с бывалой боязливостью и беспокойством ответила Момо - вид и состояние Шото ее пугало. — Ага, — поднял свое туловище, оперся на ноги, Тодороки встал с лавочки, повернулся и медленно уходил вдаль. Он засунул посиневшие руки в карманы, на его макушке уже был целый сугроб снежинок, которые постепенно падали на землю при следующем шаге. — Пока… — печально смотрела вслед Яомомо, как силуэт гетерохромного уменьшался и растворялся в белоснежной пелене падающих с неба хлопьев снега. Ее окутала грусть за Тодороки, но она понимала его, ведь Шото общался ближе всех с Мидорией, хоть тот и сам брал всю инициативу на себя.

***

Каждый снимал свою комнату отдельно. Тодороки и Мидория жили неподалеку. Поэтому Изуку частенько ненавязчиво ходил к гетерохромному в гости, хотя тот вообще не приглашал юношу. — Тодороки-кун? Можно войти?  — Мидория? Что тебе нужно? — М-Можешь одолжить старую футболку, или какую-нибудь ненужную? М-Мне просто там н-надо… Для ремонта. — Кхем, да, конечно, сейчас найду что-нибудь. — Вау, у тебя так уютно и красиво. Все по-японски. И очень стильно, — заглядывая головой, смотрел то влево, то вправо, рассматривая помещение, говорил Деку. — Я не разбираюсь в моде и все такое, сделал так, как мне нравится. — А… У тебя хороший вкус. — Ну не знаю… Ну, ты что ли, проходи, что у порога стоишь. — роясь Шото в шкафу, выкрикивал с другой комнаты. — А, да, — присел на стул в гостиной Деку. — Эм, вот, эта черная футболка годится? — Оу… Она такая огромная и широкая… Выглядит как новая. — Она вкусно пахнет, что чувствует юноша. — Да, она мне не нужна, можешь её забрать. И да, она тебе чуть большевата… — Ну, по-моему даже не чуть, она реально огромная! — А ты забавно смотришься в ней, — хмыкнул Шото. — Эй, хватит смеяться! После того момента, Мидория постоянно надевал футболку Шото, прятал под пиджаком школьной формы. Может этот парень сбрендил, но не выпускал из рук эту вещь ни на день. Но этого больше нет. Он больше не видит ни Мидории, ни его радостной улыбки. Только приятные воспоминания, от которых хочется забиться в угол и плакать. Вдруг гетерохромный юноша вспомнил, что в знак благодарности, Мидория подарил ему зелёные шорты. Тодороки подошёл к своему широкому шкафу и судорожно перекладывал гору вещей, в поисках тех самых шорт. На тот момент, когда он их получил, они значили для него ровно ничего. А сейчас он готов был перерыть весь дом, чтобы найти ту малую частичку, что осталась от Деку. Пока мы не теряем, мы не ценим. В маленьком закуточке огромного шкафа Тодороки нашел эти самые темно-зеленые шорты. На вид были самые обычные, но для Тодороки они теперь многое значат. Вещь пахла самым обыкновенным приятным порошком, но цвет… Цвет напоминал его изумрудные искрящиеся глаза и пушистые взлохмаченные волосы. Он надел их. Юноша посмотрел на себя в них в зеркало, сердце судорожно заколотилось. На душе очутилась бездонная и безграничная пустота. В жизни Шото-куна впервые ощутился пробел. Он впервые почувствовал, что кого-то не хватает, без кого жизнь перевернулась с ног до головы, а на душе стало так гадко и тоскливо, что хочется взвыть.

***

Шото решил взять отгул, в первое время ему особенно нездоровилось. Печальная и мрачная атмосфера окутала его. Он не мог ходить в академию в таком состоянии и виде. Каждое утро Тодороки писал свое состояние в толстый черный блокнот с серыми пятнами. Отсчитывал дни. Под каждой записью он дополнительно добавлял подпись: Очнись, пожалуйста. У Тодороки ухудшился аппетит, он целыми днями ничего не кушал, только изредка перекусывал какими-нибудь бутербродами. Он часто заходил вместе с Мидорией в местное кафе рядом с их домом. Шото брал постоянно холодную собу, а Изуку — кацудон. Но сейчас, когда гетерохромный проходил это кафе, его воспоминания нахлынывали, печаль окутывала все сердце, а боль сжимала. Каждый день Тодороки прокручивал слова врача у себя в голове. Шансов почти нет, большая вероятность, что он не очнётся. Но юноша не хотел сдаваться, он верил, верил до того, когда мог надеяться.

Второй день, когда Изуку в коме

-…роки-кун! Тодороки-кун! Лицо его было белоснежным, а изумрудные глаза не горели прежней задорной искрой, что отображалась во взгляде зеленоволосого. Юноша звал его куда-то, тянул каждый день в ловушку. Во снах Тодороки в первое время не терял рассудка, он понимал, что это не его друг, а кто-то другой. Это банально сон, это только сон. Но видя лицо, глаза, веснушки, мозг обманывал Шото, что тот хотел остаться только тут, во сне, больше никогда не просыпаясь. Но та малая надежда горела в нем, и давала не потерять контроль над телом и мозговой системой. Черт, мне теперь даже страшно спать. Возьму себе заданий на дом, чтобы взбодриться и занять свой ум. Ещё пять дней. И неизвестно сколько времени. Друзья Тодороки поголовно звонили ему и беспокоились о состоянии, ведь они знали, как тот переживает за Деку. Но на самом деле были удивлены такому поведению Шото, они ожидали такое от кого угодно, но только не от него. Все чувства, которые скрывались под крепкой стеной льда, вдруг высвободилось, показывая настоящего юношу, без различных холодных масок. Ледяная стена разбилась вдребезги, как и хрупкая душа Тодороки. С детства возникла маленькая трещина, перетекающая во что-то большее, что дало начало новым пробоинам, окончательно разломавшим душу. Запись в дневнике: День второй. Ещё пять дней, и я увижу его. Очнись, прошу. Тодороки попросил дать ему как можно больше домашних заданий по геройскому факультету, чтобы наконец отвлечься от печальных мыслей и хотя бы на некоторый промежуток времени перестать думать о Мидории. Но не мог. Коварный мозг сам воспроизводил воспоминания о том, как Изуку сидел, выполняя задания, бубнил что-то под нос. — Ура, я закончил анализировать причуду Горной леди, высчитал ее слабые и сильные стороны. — Ты как всегда прекрасно выполняет свою работу, Мидория-кун. — Спасибо Айзава-сенсей, буду стараться! Шото-кун восхищался, как юноша быстро и правильно выполняет то, что ему скажут. Он вышел бы хорошим героем. Нет, он уже его герой. Тот момент во время сражения снова напомнил о себе, гетерохромному. Черт зачем он сделал это. Лучше бы я лежал тогда на месте него. Лучше бы я… Из глаз просачивались маленькие слезы, Тодороки спешно вытирал их, не давая себе плакать и быть тряпкой. Нет, я все ещё буду верить. Я не буду показывать свои страдания. Если я буду скрывать боль, то может она уйдет, верно?

День пятый

2:48 — Ч-Что? — вернулся в реальность гетерохромный. — Почему я стою посередине другой комнаты? Что за черт? Я лунатил? Голос Деку звал его куда-то, юноша непроизвольно поддался словам и разуму, теряя контроль, с каждым днём ему становилось хуже. Три дня Шото не давал о себе знать, почти ничего не ел, как будто был на грани реального и загробного мира. Целыми сутками он спал и готов был реветь, но из глаз не текли слезы. Он не мог плакать, ему было все равно. Все равно на мир, все и вся. Его бросило в бездну кромешной тьмы, откуда не мог выбраться. Ничего. Это в первое время так, дальше будет лучше, так ведь? Запись в дневнике: День 5. Я лунатил, мне снова приснился он. Кажется с каждым днём я все больше схожу с ума. В первые дни так больно, что хочется перестать дышать. Я надеюсь чувства будут угасать, а с ними уйдет и боль. Через два дня я смогу навестить его, увидеть и потрогать, только смогу ли я… Зайти к нему, когда он в таком состоянии? Хватит ли сил и смелости? Хватит ли моих нервов, чтобы выдержать это? Уже третьи сутки ты в коме и неизвестно сколько дней ещё. Очнись.