любовь вырывает из нас куски

На принятие того, что Фрэнк остался совсем один уходит минута. В прошлый раз — мгновение. На принятие того, что Ванда осталась одна уходит год. После смерти брата —мгновение. Ванда душит себя слезами, кричит во все горло, вырывая волосы дрожащими пальцами. Не верит в происходящие, пытаясь закрыть глаза сильнее, словно можно укрыться от этого накрывающего с головой, утаскивающего на дно, горя, будто возможно просто взять и забыть все это. Отключить замерший образ умирающего Вижна в голове, отключить такое страшное и безысходное «Ты должна меня убить», скользящее в его словах, он подбирает их с трудом, заикаясь — я не хочу умирать — говорит его голос, глаза, движения. «Но ты должна»… про себя шепча «убить». Несказанное, которое признавать не хочется. Ванда воет в тон ветра, Ванда плачет сильнее прежнего. Ванда жить не хочет и шепчет неконтролируемые угрозы, прошения, молитвы Богу, чему угодно и кому-угодно, а в ушах лишь завывание ветра -сильное, сиплое, словно колыбельную ей поет старуха-жизнь, словно она качает ее своими морщинистыми руками, пытаясь успокоить — Она укачивает её, перебирая ее спутанные волосы, искрящиеся на солнце. Такая невыносимо равнодушная. Как солнце смеет светить в такой день, когда на руках его тело? Как день может длиться, дождь идти, люди жить, зная что они проиграли, зная, что через пару секунд их постигнет та же участь? Почему она не рассыпалась подобно другим? Почему все так невыносимо ярко, живо, словно и никто и не умирал? Словно все это зря? Ванда вздыхает поглубже, обнимает себя дрожащими руками и плачет, согнувшись над телом Вижна. Тело — набор шестеренок, материй и механизированных тканей под атласом алой кожи, проломленный корпус железного черепа, провода — их так много, невообразимо много — грубо вырваны с корнем, с камнем, заставляющим жить. Ванда гладит его, лицо замершее немом крике, закрывает глаза и прижимает к сердцу, ближе к себе его вечно- навсегда — холодную ладонь. Только сейчас она словно холоднее. В тысячи раз. Всё холоднее под пепелящим солнцем Ваканды. Пепел. Вокруг один пепел.

***

Ванда смотрит на Френка так невыносимо просяще и жалобно, что сердце хочет выпрыгнуть. Словно ему шестнадцать, а они глупые подростки, ищущие тепла и защиты от всего мира. Прорывается сквозь клетку ребер, тяжелое, ноющее, жаждущее. А глаза ее, огромные и чистые заглядывают в его душу, хотя нет, сквозь него. Читает черным по белому его, словно знает всю жизнь, словно всю жизнь с ним прошла, словно все время рядом была, за руку держала, согревала ночами и зимами холодными, словно кровь от крови, род от роду, словно всЕ-всЁ-всЯ завязано на ней. Словно если ее не станет тоже, и он рассыплется мелкими осколками, словно еще немного и так и будет. Под этим взглядом чистейших нежных глаз. Ванда — ласковая. Она сама не знала этого — какого тянуться за ответным прикосновением, какого прижиматься к теплому плечу. Какого это тянуться за словом, делом, человеком, скреплять слово делом, тянуться тонкой-тонкой ниточкой к сердцу другого, будто еще немного и оборвется. Ванда шепчет, шепчет, шепчет. Ванда верит, верит, верит, что это навсегда, подкожно чувствуя заевшее в сознании, невыносимо настоящее, реальное, едкое, горькое, хладнокровное: «Ничто не вечно». Ее голос, имя, глаза, повадки, движения, легкие касания взгляда, волос, дыхания, губ, рук все-все -все боль, боль, боль. Все-все-все пепел. Жажда. Горькая, хрупкая, нежная, неприкаянная, Ванда утопает в его руках, такая напуганная, такая нуждающаяся в нем. Френк забыл это, какого это, когда в нем нуждаются. Какого это, нуждаться тепла. Это горькое чувство, невыносимое, тяжелое, тянущееся «Не отпускай меня». «не отпускай меня» — Френк шепчет, шепчет, шепчет. Ловит слова, каждое слово и высекает на сердце, затирает до дыр, повторяя забытую нежность ее голоса в голове, словно на магнитофоне. Это тонкое признание. Что-то больше, чем «Я тебя люблю». Более жаркое, чем «Я тебя хочу». Самое искреннее из всех возможных. «Не отпускай меня» Только не отпускай меня. Не отпускай в свободное плаванье, не отпускай одну в этот жуткий серый мир, где нет никого знакомого. Дай погреться у твоего бока, дай побыть с тобой еще немного. Только не оставляй одну. Не отпускай меня. Ловит эту обреченность, кристолизированную сладость, отдающую горечью на языке — Не о-тпу-скай ме-ня. Ван-да. Ван-да. Ван-да. Слишком реальная, чтобы рассыпаться в его руках. Френк вспоминает Карен и пепел остается на языке, остается на сердце, и боль проникает во все щелочки в его разбитой душе. Ка-рен.

***

Френку хочется проснуться. Хочется думать, что это просто плохой сон, который развеется к утру. Карен хрупкая, слишком чистая для этого мира, смотрит на него с теплотой невыносимой. Волосы распатланные, сонное милое личико с закрытыми глазами, ровное дыхание, вздымающаяся грудь. Он проснулся раньше ее, лежит рядом, чувствуя ее дыхание на своей щеке, так близко. Так близко. Проводит по ее лицу нежно, лаского, боясь разбудить резким касанием. Гладит волосы, пропитанные солнцем, легко-легко, поводит к виску, легкий шрамик из детства оглаживает, и вниз по нежной розовой щечке к едва выраженной скуле, и подбородок, маленький. Улыбается уголками губ, словно чувствует прикосновение сквозь сон, чуть выгибается на встречу его пальцам, Френк улыбается. Чуть выше ее губы припухлые — ночи октябрьские такие холодные — проводит подушечкой большого пальца, удивляясь их бледно-розовому цвету — зачем их красить? — их щемящей нежности. Впадинка чуть выше. Карен открывает глаза — огромные, васильковые, улыбается, губы растягивая с легким смешком. Френк хочет поцеловать ее, такую обычно строгую в своем офисном костюме, а сейчас такую домашную, в этой дурацкой розовой пижаме и ласковым румянцем на щечке. Такую солнечную, пальцами в волосы зарываясь, приближая, прижимаясь к ней, И она рассыпается. Он целует ее резко, силясь удержать, за плечи притягивая, в последний раз, до боли и синяков на плечах, словно еще немного и вытащить сможет из когтистых лап смерти, словно это сон, жуткий сон. Он чувствует на ее щеке слезу. А потом свои, глядя как она рассеивается в его ладонях. Подушка еще хранит ее тепло. А его губы — вкус пепла. Пепел. Вокруг один пепел. «Не отпускай меня». Только не отпускай меня. На принятие того, что Фрэнк остался снова совсем один уходит минута. В прошлый раз — мгновение. На принятие того, что Ванда осталась одна уходит год. После смерти брата — мгновение.

***

Ее волосы — рыжие, яркие, мягкие — почти как у Карен. Кожа нежная — почти как у Карен. Френк шею ее целует, в волосы носом зарывается, чувствует горький запах ладана. Закрывает глаза, скучая по нежному молочному духу Карен. Запах — другой. Совершенно. Его губы — теплые, терпкие, жадные, жаждущие — почти как у Вижна. Но они теплые. Слишком теплые. Она скучает по мягкости пластика его холодных губ. Скучает по хладности плеч, обтянутых тонким синтетиком под своими теплыми пальцами, вцепляясь в живые, настоящие, другие. Совсем другие, чужие, и одновременно родные плечи, словно знает его всю свою жизнь. Ванда выдыхает ему в шею, та покрывается мурашками, словно в ответ. Он скучает по нежности ее, по том, как она готова была принять его, как не отступилась от него. Скучает по ее глазам, полных решимости, страха, нежности, ненависти. Скучает по ее искренности, обнимая Ванду, такую потерянную, такую как он. Делая то, что делала с ним Карен. Возвращала цельность, замещая весь мир собою. Дарила то, что он никогда бы не получил. Френк делает так же, и чувствует что это правильно, чертовски правильно, любить Ванду всем сердцем. Ванда делает так же как Вижн, стараясь сделать себя заново, стараясь вобрать все самое лучшее, впитая его любовь. И ей кажется чертовски правильным, правильным любить Френка Касла всем сердцем. На принятие того, что Фрэнк остался снова совсем один уходит минута. На принятие того, что теперь он никогда не будет один – мгновение. На принятие того, что Ванда осталась одна уходит год. На принятие того, что теперь она никогда не будет одна — мгновение.