Альтернатива

Бегу так быстро, как только могу — насколько хватает легких и длины ног: лишь бы не сбить дыхания — если не попаду в такт, скорее всего, тут же упаду, и тогда — конец. Левый бок и без того разрывает периодическая пульсирующая боль. Полуботинки скользят, когда касаются мокрой поверхности, и дробят воду в углублениях камня. Это порождает короткие всплески, которые добавляются к звукам, слышимым мной. Бешеный стук сердца. Вода. Скрип кожи, из которой сделана обувь. И очень-очень тихий, безумно пугающий шелест над головой — крылья того, кто следит за мной. Мне не стоило ускоряться, — теперь я хорошо это понимаю, но меня — как несколько минут назад, так и сейчас — стремительно охватывает, пожирая душевные силы, дикий, всеобъемлющий страх, ужас перед великим и первобытным. Он изматывает ничуть не хуже физических упражнений, а сейчас я еще и бегу. Слишком быстрый темп передвижения был выбран, и мне не хватает сил и воздуха, чтобы поддерживать его, и вряд ли я смогу протянуть еще хоть два десятка метров. Но останавливаться все-таки нельзя, и я втягиваю в легкие и тут же отдаю обратно, давясь, влажный воздух. Кашляю, спотыкаюсь, и теперь уже просто очень торопливо иду. Усталость и истощение сил возрастают с каждой секундой, и мне нужно только одно: хоть бы кто-то позволил мне прекратить движение, просто упасть и больше никогда-никогда не вставать… Хотя бы вон туда — где призывно чернеет, выглядя совершенно бездонной, пропасть, сразу за каменной тропой. Страх подгоняет, сливается с пульсом, захлестывает с головой; так, что спину стягивает холодом, который пробирается в тело, распространяется там, словно инфекция, а пальцы непрерывно дрожат и двигаются с трудом. Боль настолько вдолбилась в мышцы и органы, что я постепенно перестаю ее замечать. Отчаяние, трепетавшее в уголках сердца, стекается к его центру, обрушивается на меня вслед за приступом апатии. Я не могу даже злиться на чертову тварь, — слишком велик и неподчиняем мой ужас перед ней, — и если бы не неведомые мне чары, я уже давно бы вышла из себя и вовсю кричала проклятия крылатому. Я потеряла уже с полчаса времени, хотя поднимаюсь по опоясывающей и плавно уходящей вверх тропе достаточно скоро — едва восстановив силы кратковременным переходом на шаг, я снова бегу. Теперь я передвигаюсь не так поспешно, как прежде, экономлю энергию, огромными усилиями воли подавляя испуг, и в спину мне постоянно впивается всплеск ледяных игл от взгляда крылатого. Снова паника, и яростные сокращения сердца, сопротивляющегося непривычному чувству. Прежде я почти ничего боялась. Боюсь я, конечно же, многого, но это совсем иные страхи, поэтому они подавляются легко. Они — естественные, как страх и одновременное любопытство перед смертью. Не такие. Уже сомневаюсь в том, что Охотник здесь я, а не тварь. Крылатые — хищники, абсолютные и безжалостные, которые не могут существовать без привкуса крови во рту. Полагаю, она нужна им не только потому, что увеличивает удовольствие, когда хлещет из прокушенной артерии жертвы; может статься, именно она восполняет уровень недостающих элементов в организме тварей, способствуя развитию. Некоторые крылатые выглядят почти как люди. Почти. Вот только дикие глаза с вертикальным зрачком и жаждой, трепещущей в нем, не укроешь никак. Они и не пытаются. Иногда мне кажется — они умнее нас, людей. Иногда — что превосходство только физическое. Твари любят играть с жертвами, и порой делают это очень долго, и сейчас я на себе ощущаю начало их потехи. Многие из них совсем тощие — вылазки в город они делают очень редко, потому что не любят собираться в стаи, а таких дураков, как я — что сами лезут в горы, прямо к ним — немного. Худое тело, огромные крылья и безумное скопление силы в мышцах. Они действительно очень сильные. Чем больше я думаю, тем более жутко становится от осознания того, что могу не справиться со своей целью. Это правильно, ведь девчонка моего возраста не должна убивать крылатого, и не только потому, что это — «не женское» занятие. Я Охотник. И поэтому у меня за спиной, повешенный вдоль, покачивается арбалет, а на поясе — сумка с болтами. Их не так-то много, десятка четыре, но, как мне кажется, вполне достаточно, чтобы получить свой трофей. Я иду за крыльями, и не очень неважно, в каком виде они будут мной получены — за одно-единственное крыло иные торговцы готовы вознаградить Охотника двумя, а то и тремя сотнями золотых, — а этого мне вполне хватит на ближайшие месяца четыре. Целее товар — звонче и объемнее поощрение, так что для меня непозволительно утыкать болтами всю тварь, едва она станет достаточно удобной мишенью: нужно будет тщательно целиться и выжидать. Дождь заканчивается — гул, к которому я успела привыкнуть, стихает, и теперь я отчетливо слышу цокот коготков твари, перебирающейся по скалам вслед за мной. Все-таки сзади?.. Видимо, так, но отчего-то не удается определить, ярусом ниже или на моем уровне. Пальцы и скулы словно трогает ледяной пленкой, и я с трудом цепляюсь за сознание и ускоряюсь. Так… близко. Близко настолько, что слышится слабое, сиплое дыхание крылатого. Да идет оно все к черту! Зажмуриваюсь, но продолжаю находить ногами тропу. Что-то внутри обрывается, мягким клубком тополиного пуха перекатывается тревога, и я пытаюсь приоткрыть глаза. Время дробится. По лицу скользит невесомая тень, а вслед за этим — упущены какие-то доли секунды — меня напрочь ослепляет болью, до того, что, широко распахнув отчаянно слезящиеся глаза, я все равно не вижу ничего. Вообще ничего. Только спокойную белоснежную пустоту, которая поглощает меня от и до, медленно и ужасно страшно. Ошпаривает безысходностью. Чувство, будто мою руку разъедало изнутри, послойно сдирая мышечные ткани с костей, пропадает, растворяется, и только теперь я начинаю кричать так дико и истошно, что меня не переплюнул бы ни один крылатый. Голос срывается, и теперь — только клокотание и свист из раздираемых легких, но остановиться я не могу. Да идет оно все к черту! Прочь страхи!.. Ожесточение подавляет Ничего, оплетает разум плотными колеблющимися нитями, сгущается и выплескивается. Ярость. Ненависть к твари и к своей слабости. Сердце трепещет, а в пальцах, сжатых в кулаки, разгорается мягкое сухое тепло. Я наконец замолкаю. В горле колет и жжет, но я сосредотачиваюсь на скользящем по камням силуэте. Наплевать на руку и испоганенные связки. У меня сбито дыхание — это плохо. Поврежденная рука — левая, так что ее бесполезность я могу либо худо-бедно скомпенсировать переходом в ближний бой, либо пренебречь сражением лицом к лицу и сменить руку для стрельбы из самострела на целую, а другой заправлять болты. Арбалет — одноручный, c удобным курком и сложным спусковым механизмом, который не требует от меня больших физических усилий при зарядке. Ничего критичного в сложившейся ситуации, если хорошенько подумать, нет. Но сейчас мне не хочется думать, а хочется только драки. Крылатый издает мерзкий, клокочущее-протяжный горловой звук, отрывает от сохнущей поверхности скал руки и, дрогнув бедрами, совершает длинный прыжок. Приседаю, упираясь в камень всей ладонью, — опускаю голову так низко, как только могу, и одновременно делаю неудобный разворот на корточках, — чтобы пустить в загривок твари болт. Не увидев заблаговременно моей подготовки, подстреленный зверь минует меня и, смягчая посадку тяжелыми взмахами, неуклюже оседает на край тропы, шипит. Хвост-плеть, которым мне вспороли руку, дрожит мелко и гневно, описывая рваные дуги. Твари, скорее всего, очень больно, — мой заряд угодил крылатому как раз под плотную пластину, задев нерв. Мне ясно — место не очень удачное, потому что не предоставляет свободы движений мне, а в распоряжении противника — все вертикальные поверхности и небо, — и хорошо бы забраться повыше, где я видела небольшую поляну. Пока тварь приходит в себя, мотает головой, стряхивая боль, перезаряжаю арбалет, прицеливаюсь и пускаю еще один болт — в живот, чуть ниже выступающих ребер, где нет затягивающих грудь защитных пластин рядом с тонкой полупрозрачной кожей. Немного промахиваюсь и не попадаю в вену, — но тело крылатого в месте поражения все равно взрывается росплеском темной, стеклянно-блестящей капели. Крылатый снова стонет, по-детски искажается в гримасе непонимания лицо, и я вдруг замечаю, что твари поразительно красивы. Странная, нечеловеческая точеность правильных черт, которые портят только следы длительного голодания — впалые глаза, резкие линии челюсти и скул и чуть заметные клыки, виднеющиеся между бескровными губами, — завораживает, и я невольно замираю, пока тварь неловко поднимается, цепляясь когтями за выступы скалы. Крылатый дрожит, потому что, кажется, тоже злится. Его спина снова выгибается, а вместе с ней — четкая линия позвоночника на бледной коже. Я улыбаюсь ему почти с нежностью и приглашаю в бой, протягиваю навстречу руку, одновременно разрывая комбинацию всплесков и урчания, исходящих от твари, негромким щелчком. Отвлекаюсь на небо, чтобы свериться со временем. Сизое, клубящееся, остро контрастное по отношению к голубому провалу, полотно облаков разодрано упрямым белым солнцем и обведено золотом по своему контуру. Краем глаза замечаю шевеление, поворачиваю подбородок и успеваю увидеть только плавное движение напряженных ягодиц перед новым прыжком. На пару секунд меня обволакивает клейкая паника. Чувствую, как на лицо — опять! — медленно наплывает тень крылатого. Не дышу. Снова вытягиваю, насколько могу, опущенную было руку, направляя самострел в ключицу твари. Болт не особенно повредит, максимум — сломает кость, зато испоганит траекторию и отшвырнет крылатого от меня. Еще мгновения. И еще. А потом мир словно вырывается из кокона, расплескиваясь оглушительными скоростями. Меня сбрызгивает чужой кровью, на раненой руке она смешивается с моей собственной, стекая и капая на каменную поверхность. Мышцы немного жжет. Крылатого же и впрямь сносит вбок, и мне кажется — слишком сильно. Он врезается в каменный выступ с размаху, ударяясь виском, и я успеваю подумать, что сейчас мне предоставят еще один перерыв, потому что кожа на его голове содрана. Тварь стала быстрее — это я замечаю, когда та, пусть и оглушенная, не сползает комом костей и тканей, а распахивает крылья, делает несколько сильных взмахов, и хвостом рассекает воздух по направлению меня, рассыпая тонкими короткими струями едкую жидкость. Резко подаюсь назад, разворачиваюсь на четверть круга и вжимаюсь животом в подобие стены. Машинально втягиваю носом влажный насыщенный запах мокрого мха и пыли с кисловатой примесью — от яда, — и решаю, что именно сейчас нужно менять «локацию». Прыжок, спуск рычага — особенно не прицеливаясь, но один за другим, с задержкой в доли секунды, отскок. Закидываю руку за спину, закрепляя арбалет, и быстро подтягиваюсь, карабкаюсь по выступам скалы. Времени смотреть, чем занят крылатый, нет, и это держит меня в некотором напряжении. Но я точно попала, поэтому все в порядке, и я лезу выше и выше по отвесному скату. Мимолетом ощущаю не то гордость, не то просто глухое удовлетворение: в этот раз удалось сделать все гладко и четко. А потом в затылок снова ударяет волна воодушевляющей злости и ярости, которые будут вести меня к цели вплоть до ее достижения, и пусть потом я буду валиться с ног от усталости и боли, с трудом сдерживая слезы. Когда мне остается совсем чуть-чуть — единственный рывок, после которого я улягусь на траву грудью, немного отдышусь и подтяну остальную часть себя — надо мной нависает крылатый. Пальцы, лежащие на краю, невольно слабеют, а я чувствую, как на волосы осыпаются комочки земли, сцепляющие корни дерна. Ладонь твари с темными длинными ногтями, приспособленными для перемещения по горам, находится так близко к моей, что я ощущаю мягкий холод, которое испускает замерзшее тело врага. Взгляд идеальных глаз настолько чист, прозрачен и глубок, что проникает внутрь меня, в самые недра. Кажется, — он разбил мою душу на крошечные кусочки и теперь вытягивает их один за другим. Больно. И Человек съеживается и рыдает от ужаса, пока Охотник спокойно перекладывает руку, накрывая ей кисть крылатого и удерживая его, и отточенным движением извлекает свое оружие. Болт точно вонзился бы в его глаз, войдя в череп как минимум на три четвертых и достав до мозга, если бы все осталось, как есть. Но зверь успевает дернуться, и заряд ударяет вскользь, оцарапав веко и бровь. Всего лишь. Злюсь и вспрыгиваю на один уровень с тварью, жестоко пинаю ногой в живот, плюя на принципы, но противник уворачивается, пропускает сапог в сантиметрах пяти от своего бока. Новая попытка — уже с широким замахом самострела, — в которой пытаюсь зацепить стальным плечом хоть какую-то часть крылатого. Мимо. Продвигаюсь вперед, усиливаю натиск, достаю нож, мимоходом оглядывая местность, и снова закидываю руку. Тварь уклоняется так грациозно, что у меня начинает кружиться голова, и я ненадолго останавливаюсь, трясу волосами и жмурюсь. Парирование, усмехаюсь из-под прядей. Да, подловить меня у тебя не получится, сволочь! Жесткие защитные пластины на внешней стороне его руки соскальзывают с лезвия. Но крылатая тварь перехватывает мою кисть за фаланги, резким щелчком гибкого хвоста «подсекает» колени и некоторое время еще удерживает меня, — пока я медленно оседаю, — а после просто разжимает пальцы. Пятисекундное падение кажется затянутым и неправильным. У меня широко раскрыты глаза и, кажется, телу очень больно — по щекам текут горячие слезы. Между тем я сама не чувствую ничего, кроме комка в горле и того, что ткань одежды на моей спине расползается вверх красивой ровной линией. Надо же, полоснул почти по всей длине, хоть и неглубоко. Лицо совсем мокрое — это освежает меня. Я поднимаюсь с колен, еще чуть покачивающаяся, но уже охваченная твердым намерением победить. Амбиции и нежелание упасть в чьих-то глазах — то, что всегда удерживало меня на ногах и будет уже, наверное, до самого конца. Вот только если я продолжу так же нелепо, конец наступит сегодня. Крылатый ждет в шагах десяти, прильнув к земле. Его поза — воплощенное сочетание грации и пластичности: прогнутый корпус нависает над травой так низко, что почти касается стеблей; одна из ног отставлена назад и выпрямлена до предела, к колену другой, полусогнутой, тварь прижимается животом и держит правую руку на нем же. Равновесие помогают удерживать полуразвернутые крылья высоко над макушкой. Оставленная на лице противника царапина набухла и порозовела, и крылатому, с животным вниманием отслеживающему каждое мое движение, очевидно, неприятно смотреть бесцветными умными глазами так же прямо, как до ранения. Его взгляд взволнованный, напряженный — возможно, немного испуганный, — и дикий. Я делю шаг, осторожно и вместе с тем быстро, а потом еще несколько, отходя от провала за спиной — позволяю продолжить. Странно, что он не вгрызся мне в горло, пока была такая возможность. Пусть. Тварь протяжно вздыхает, так шумно, что звук удается уловить даже мне, хотя в ушах шумит от частого пульса: я почему-то волнуюсь — и срывается с места. Это не прыжок, переплавляющийся в полет, какие крылатый демонстрировал мне до этого, а стремительное передвижение бегом. Короткие звериные скачки в сочетании с почти человеческим телом выглядят совершенно неестественно и оттого завораживают. Я ухватываю в меняющейся мимике твари что-то совсем-совсем людское, шумно сглатываю, усмиряя сердцебиение, и, забываясь, с запозданием выпускаю болт в крыло. В последний момент искривляю положение самострела, чтобы заряд не задел мой трофей, и — наконец-то успех. Крылатый ускоряется, в движении поводит конечностями, напрягаясь, а болт сперва мчится, потом скользит по щеке, мягко разрезает ткани и образует аккуратное полукруглое отверстие, обильно сочащееся кровью. Но это зверя не задерживает, не дарит выигрышных мгновений. До меня — с десяток метров, тварь отрывает ступни и ладони от земли и мягко взмывает, планируя. Я отпрыгиваю, перекатываюсь, прижимая арбалет к груди, а после перемещения опять выстреливаю, даже не трудясь подняться. Зверь красиво проворачивается в воздухе — уклоняется — и меняет направление. Со скоростью, на которую только способны двигаться истово дрожащие пальцы, трансформирую самострел и закрепляю на наруче правой руки, чтобы стрелять только ей — и как можно быстрее. Снова совершаю кувырок, на этот раз — совсем на небольшое расстояние, и опять готовлю нож, недоумевая, почему он оказался при мне. Обуздывая желание сделать широкий, во всю длину, размах, тварь чуть-чуть разводит и опять смыкает крылья в нескольких метрах от меня, задавая телу определенную скорость. Я не успеваю среагировать: в плечи вонзаются длинные, будто заточенные каменными плоскостями ногти, которые проволакивают меня десятка на три шагов, — а потом я вырываю руку и вдалбливаю нож в прямо в бледный бок. Изо всех сил, почти с наслаждением, упиваясь и черпая силы в собственной боли; почему-то клинок входит плохо, лишь вспарывая кожу и обнажая едва задетые мышцы. Но, когда над четкой, выпуклой линией тазобедренной кости разливается алым узкий порез, и крылатый, освобождая меня, судорожно прижимает костистые ладони к ране, в грудь мягко ударяет душевная сытость и переполненность. Меня шатает, а дыхание прерывисто и неровно — наверное, это все от кровопотери, — но с улыбкой я ничего поделать не могу. Несколько глубоких вдохов — воздух проливается в легкие пополам с холодными иглами. Блики летнего солнца лежат на шее и лице, согревают меня. Зверь роняет гортанный стон, шипит, отдаляется от меня и еще раз сокращает дистанцию, сбивает с ног. А потом мы катимся — довольно долго, — вцепившись друг в друга и ритмично окатывая друг друга всплесками своей и чужой крови. Я вижу на перепачканных обнаженных плечах мурашки; ненадолго меня захватывает чувство жалости к крылатому. Он держит меня тоненькими пальцами за полурасстегнутый ворот, я его — за предплечье и горло, немного захватывая острый подбородок: чтобы не укусил. Теперь видно — зверь выше как минимум на полголовы, просто ужасно сутулится. Мягкое свечение прозрачных глаз больше не пугает — просто оглушает волнами безразличия и, главное, — спокойствия, которое сейчас мне очень нужно. В состоянии неуравновешенности ни один боец не сможет сражаться; зверь же начал ошибаться, воздействуя совсем не теми средствами, что посулили бы ему безоговорочную победу. Запекшаяся кровь на моей ране и на лице зверя напоминает о слабости, и мои вытянутые руки немного проседают под весом твари. Нужны быстрые, отработанные движения, и я делаю усилие. Выпрямляю руки, отшвыривая от себя крылатого — мне удивительно, что он оказывается столь послушным и легким, — и наваливаюсь сверху. Теперь левая рука — на груди крылатого, ближе к плечу, а правая, пусть и на некотором расстоянии, — чтобы заряд арбалета смог пробить пластины, — находится прямо против сердца. Ногой я упираюсь в не закрытый никакой одеждой живот, коленом чувствуя напряжение достаточно рельефных несмотря на худобу мышц, и тем самым не даю зверю скинуть меня и подняться. Охотник. Все. Я позволяю себе глубокий вдох и прикрываю глаза. Для него это уже конец, для меня — тоже, но всего лишь конец трудной работы, а не окончание существования. Однако я медлю. Борьба с крылатым не была такой сложной и долгой, как я ожидала; сейчас я нажму на рычаг, и останется лишь потратить еще один болт на то, чтобы добить выстрелом в череп. Нужно будет собрать их — хотя бы те, что он не сломал, выдергивая из себя. Пальцами чувствую биение случайно найденной жилки и обрывки чужого рваного дыхания. Волнуется он или просто устал, как и я? Непонятно с закрытыми глазами. Его жизнь целиком моя, но почему-то я не получаю от этого никакого наслаждения — думается совсем о другом. Мне, наверное, вообще было бы все равно, но проведенное в сражении с ним время и восхитительный стеклянный взгляд, въедающийся в душу, который раз за разом выталкивает моя память даже тогда, когда мои веки плотно сомкнуты, не позволяют оставаться совсем уж равнодушной. Втягиваю пряный, горький запах. И почему здесь так терпко пахнет осенью? Кажется: я куда-то проваливаюсь. Просто ощущение, хотя, думаю, я бы не отказалась. Я представляю, как после всего этого вернусь домой. Как, грязная и опустошенная, поднимусь по ступеням к себе, а потом, бросив поясную сумку, снаряжение и грязные вещи куда-нибудь в угол, хорошенько вымоюсь. Мыло, горячая вода и мягкий аромат благовоний позволят восстановить силы и ощутить чистоту не только физическую, но и душевную, расслабится и наконец-то, впервые за этот месяц, как следует отдохнуть. Затем я переоденусь, растоплю камин, чтобы было совсем тепло, и напьюсь горячего-горячего чаю, горячего настолько, что обжигает горло, пока пьешь. Еще нужно будет выстирать одежду, чтобы не пришлось заниматься этим впоследствии, а позже разобрать все, что унесла в качестве награды, ощущая босыми ступнями полированное, но все равно шершавое из-за царапинок на поверхности дерево. Пока в очаге пылает огонь, от пола всегда исходит тонкий, глухой жар, будто он впитывает все отражающиеся блики и отсветы пламени, вызывая ощущение уюта и привычности. А дальше я накину на плечи куртку и, постучавшись в дверь напротив, вместе с другом заберусь на крышу. Чтобы вместе часов до двух пополуночи разглядывать небо, всматриваться в далекие-далекие светила и вести неспешный разговор, словно бы невзначай упоминая тренировки и сегодняшние походы. Мы — Охотники. Впрочем, к тому времени наши похождения успеют стать прошлым, а впечатления немного затрутся. Пусть. Ведь… Нам все равно будет что вспомнить, правда?.. Сердце крылатого сокращается так часто, что заглушает мой собственный пульс. Тварь почти не шевелится, — только иногда нетерпеливо поворачивает голову, заглядывая мне в лицо, — и шумно, с присвистом и хрипами, дышит, редко смаргивая слезы, вызванные падающим на него ярким лучом. Повожу рукой, собираясь, стискиваю пальцы в кулак, готовясь, и… снова медлю. Чужая жизнь вдруг становится важной и большой, такой, что жутко и трепетно оборвать, закончив мучения и боль израненного моим оружием тела. Мне не хочется вглядываться в его черты, ища следы кровожадности и жестокости, потому что я смутно догадываюсь, что там их не будет. И… не было?.. …Подвести своих, остаться последней из-за слабости? Шутите?.. Иллюзии и злость разламываются напополам, размозжаются. Вдребезги. Меня вдруг пронзает острым стыдом, и я становлюсь подавленной. Неужели беспощадной тварью здесь все это время была я?! Грудь стискивает изнутри, и я невольно вскидываю свободную ладонь, растирая под тканями ребра. Если сейчас ошибусь… Если ошибусь — сожаление надолго захватит мой разум, снова и снова переигрывая момент решения, изменяя раз за разом и делая его все гадостней. А мне останется только бессильно рычать и злиться — на себя. Альтернативный вариант был, — как всегда. Предпочту ли нескольким минутам безраздельной славы право — возможность! — остаться собой? Человеком с живой, а не мертвой, душой и сердцем, которое не только бьется под пальцами? Отчетливый, мелодичный звон сыплющегося в мешочек золота водяной гладью переливается у меня в голове. Не так уж меня и интересует чужое мнение. Плевать на всех. К черту. Я найду, что сказать им. Альтернатива. Делаю резкий вдох, наотмашь ударяя человека подо мной под голове и заставляя потерять сознание. Головокружение, я склоняюсь к лежащему. Мои волосы, спутанные в драке, ссыпаются на чужое лицо, а потом все расплывается в моих глазах, и я тяжело сползаю с бесчувственного тела, обрушиваюсь рядом, углубляя и без того грязные пальцы в еще влажную почву. До слуха доносится протяжный всхлип, я с полминуты скольжу невидящим взглядом по лежащему, и только потом понимаю — он принадлежит мне. А после рыдаю уже в голос, тщетно пытаясь не шуметь и отложить слезы на потом, поднимаюсь, кое-как перевязываю и взваливаю на плечо человека, которого старалась убить.