Вишневый пирог

      Вскоре учитель и ученица сухо и без интереса принялись за работу. Игорь Олегович рассказывал девочке про модернизм. Он повторялся, поскольку уже успел охарактеризовать черты модернизма в литературе, кино, живописи, архитектуре, политике и т.д. Все это он рассказывал на уроке, но в этот раз сам стал заложником модернизма в своей речи, не используя лишних слов для изыска.       — Я поняла, — устало выдавила Ника.       — Из модернистов могу еще посоветовать Фолкнера, — продолжал мужчина. Говорил он без особых эмоций, без интереса. — Даже не знаю, что предложить для начала. «Свет в августе» или «Шум и ярость». Раз уж тебе понравился Джойс и ты любишь Вирджинию Вулф, то, наверное, последнее. С другой стороны, — он слегка замялся. — Пора уже переходить на постмодернизм. Там тебя ожидают не менее интересные вещи. Например, э-э, Габриель Гарсиа Маркес. От него можешь для начала прочесть «Полковнику никто не пишет»…       — О, я слышала такую песню, — немного оживившись, воскликнула Ника. — Это как-то связано?       — В общем-то, да, — подтвердил Игорь Олегович. — Песня в какой-то мере основана на этой повести. Могу также предложить «Сто лет одиночества». Если что, книга не столь сентиментальная как ее название. Для более динамичного чтения попробуй «Коллекционер» Фаулза. Или «Женщина французского лейтенанта» от него же. Да, правильно, записывай. Еще запиши: «Уловка-22». Очень ироничное произведение. Для тех, кто болен юмором. Для досуга прочти роман «Бойня номер пять» Курта Воннегута. И раз ты осилила «Улисс», то можешь смело переходить на Томаса Пинчона. А именно — «Радуга земного тяготения». Лично мне больше всего нравится Сэмюель Беккет. Его работы немного одновременно напоминают Кнута Гамсуна. Тебе он напомнит, наверное, Кафку. Или Набокова. Ты же читала Набокова?       Девочка задумалась. Она стала перечислять то, что успела прочитать за жизнь, но в основном в голову приходила школьная программа.       — «Лолита»? — вспомнила она.       — Да. Наиболее популярное его произведение, — констатировал Игорь Олегович. — Кстати, тоже входит в постмодернизм. Но не в такой мере, как «Бледный огонь».       — «Лолита», — решила вернуться к предыдущему произведению писателя Ника. — Это тот роман, который про любовь между мужчиной и малолеткой?       Игорь Олегович впервые за весь разговор усмехнулся.       — Ну, если смотреть с такой позиции, то да, — сказал он.       — Вам не кажется это аморальным? — спросила Ника. — Вернее, чем-то неэтичным и, ну, неестественным?       — Понимаешь, — начал учитель. — Литература и искусство в целом должно, вернее, имеет право показывать аморальные и неэтические вещи. Например, Джойса критиковали за выражения телесности, как ты помнишь. Но это не делает его произведение менее гениальным. Наоборот. Оно становится искренним. Битников часто подвергали цензуре. Ведь они описывали не самые приемлемые с точки зрения морали качества. Принятие наркотиков, гомосексуальные оргии, путешествия… Аллена Гинзберга звали в суд за его поэму «Вопль». Но ведь и он, и Берроуз, и Керуак — они развили литературу, язык и открыли путь к интеллектуальным потугам.       Девочка вновь слушала учителя с интересом и небольшим восхищением. Ей нравилось, что этот мужчина также не обременен классической моралью. Что он не следует всем этим ветхим нормам. Ей казалось, что он способен позволить себе все, что захочет. Но ей было важно, чтобы он захотел. Даша говорила, что мужчина захочет, если его натолкнуть. Возбудить. Жаль, что она не давала полную инструкцию.       Игорь Олегович тем временем продолжал:       — Конечно, мораль не имеет четкой позиции и связана она с культурой того или иного общества. А она уже формируется и под воздействием географии, климата, ресурсов, политических обстоятельств, диалога с другими культурами. Проще говоря, моральная позиция людей строится относительно его положения. В обществе, ситуации и пространстве. Но я не об этом.       Игорь Олегович откинулся на спинку, словно приготовился к длинной нравоучительной речи.       — Но я сейчас не хочу рассказывать про мораль. Меня она не интересует, — внезапно сказал он. — Вернемся к художественной литературе.       Было видно, что его заботило больше эстетика литературного ремесла, чем обучение ученицы. Но, как не парадоксально, именно такой метод преподавания оказывал наиболее продуктивный эффект.       — Жестокость писателя, — говорил он, — сродни жестокости хирурга. В своей основе она благоприятна для лечения общества и культуры в целом. Я против жестокости в жизни, но не могу быть против жестокости в… тех же фильмах Тарантино. Ведь там жестокость — это лишь кинематографический прием. Она не деструктивна, она лишь вызывает определенные эмоции. У многих писателей она позволяет выражать мысль. Хорошую мысль, как по мне.       Его взгляд больше не казался безучастным. Волосы, хоть он и прикасался к ним, оставались безжалостно зачесанными, но его внешность, даже одежда посвежела и отдохнула. Нике раньше казалось, что он носит свое одеяние без жалости и заботы. Особенно это касалось его обуви, которую все-таки лучше сменить, надеть более модную и яркую. Но сквозь его невзрачный вид просачивался яркий луч страсти. Эта страсть ее давно зацепила. С каждым новым словом ученица умело понимала его все лучше и лучше.       — Поэтому я не думаю, что для писателя это актуально, — не унимался мужчина. — Конечно, кто-то скажет, что труды, вроде «Mein Kampf» или «Поваренная книга анархиста» ужасны и требуют запрета. За экстремизм. На самом деле, это зависит от общества. Если оно недостаточно интеллектуально, чтобы принимать все-все прочитанное за основу своего мышления, а это само по себе деструктивно, начиная от библии и заканчивая «О демократии в Америке» Токвиля.       — Но если в книге описаны действительно неприятные вещи. Например, наркотики… — предложила Ника.       Игорь Олегович развел руками. Он некоторое время находился на стадии подбора подходящих слов, после чего вновь начал, уже громче и ярче, выплескивать свои суждения:       — Предлагаю тебе прочесть Ирвина Уэлша. У него есть роман, который на русский язык перевели как «На игле». Есть также Чарльз Буковски. Правда, мне трудно назвать этого прекрасного фрика хорошим писателем в плане владения языка, но пишет, вернее, писал он ярко, емко и, главное, искреннее. Он описывал самые отвратительные вещи: как он входил в запой, свои многочисленные романы с женщинами, свою жизнь отброса. Если хочешь чего-то еще более драйвового и при этом более поэтичного, записывай, — «Страх и отвращение в Лас-Вегасе» Хантера Томпсона.       Вдруг Игорь Олегович задумался, правильно ли он поступил, что дал Нике такие рекомендации. Общался он с ней как взрослый с взрослым, и это притягивало девочку еще сильнее. Она чувствовала, что он ставит ее наравне с собой и своим окружением. Ей казалось, что он уважает ее личность и ее мнение больше всех. Даже если он с ним не согласен. Особенно, если не согласен.       — Здесь жарковато, — сказала Ника. — Я сниму с себя… — она подобрала угол пиджачка, указав на него.       — Жарко? — удивился Игорь Олегович. — Ах, да, конечно. Можешь снять.       Ника тихонько и без лишних движений начала снимать с себя пиджак. Учитель предположил, что на этом она остановится, но она принялась расстегивать рубашку. Благо, под ней оказалась еще и майка. Случайно бросив взгляд на эту маечку с розовым, как нежность, оттенком, он удостоверился — да, действительно, жарко. Тонкая ткань майки прилипла от пота к телу.       Вскоре женский запах начал вытеснять скрытый запах мужчины в помещении. Ника начала неслучайно выгибаться, стараясь ловить взгляды учителя. Но тот уперто уставился теперь в листы тетради. Он не отодвигался от нее, что уже плюс. Она даже несколько раз аккуратно задевала его торс локтем, когда делала очередные записи. Реакции не было, хотя она не то, чтобы ее ожидала.       — То есть, — вновь начала Ника, вспоминая «Лолиту». — Вы не считаете, что когда разница в возрасте есть — это плохо?       На этот раз учитель отодвинулся.       — Разница в возрасте не важна, — сказал он. — Мой отец в свои сорок пять имел отношения с восемнадцатилетней девушкой. Не то, чтобы это не сказывалось. Впрочем, разница в возрасте между моими родителями составляла около восьми лет.       Ника подсчитала, что примерно такая же разница в возрасте у нее с Игорем Олеговичем.       — Но, когда они встретились, то ей было двадцать четыре, а ему, соответственно, тридцать один или тридцать два. Главное, чтобы один из партнеров достиг возраста полового согласия…       — Этот возраст составляет шестнадцать лет, верно? — сказала Ника.       — Ну да, — хмыкнул учитель. Он перевел взгляд на балкон, смотря сквозь него прям в свои мысли. — Я пойду, покурю, ладно?       Он поднялся со стула. Ника встала рядом с ним.       — Я с вами, — попросила она.       Игорь Олегович замер. В следующую секунду он немного расслабился и сделал шаг к балкону.       — Таки подсела? — спокойно сказал он.       — Только когда пью, — с усмешкой ответила Ника.       Учитель достал сигарету с пачки и протянул ей. Когда Ника приняла свой ядовитый дар, он открыл дверь балкона и пригласил ее войти первой. Затем направился за ней, после чего закрыл дверь. Подкуривать у Игоря Олеговича с рук было для Ники сладким моментом. Она понимала, что делает в очередной раз что-то плохое и развязное. Причем не одна. И ей это нравилось. Она была готова пойти дальше.       Игорь Олегович резонно заметил, что девочке следует одеться. Но та махнула рукой на это предложение. Она посмотрела вниз, на себя. Ткани маечки было недостаточно для согревания, и грудь выдавала это больше всего. Она напряглась толи от возбуждения, толи от холода. Ника хотела, чтобы Игорь Олегович это заметил. Еще больше она хотела приблизиться к нему, аргументируя тем, что все же не против того, чтобы согреться. Но робела. Может, лучше бы ей выпить? Так ей станет проще. Да и теплее.       Она не боялась, что этот мужчина может ей воспользоваться. Она боялась, что будет им отвергнута. Она всегда считала, что недостаточно хороша. Но часто замечала некоторые знаки внимания с его стороны. Он ведь относится к ней не так, как к другим ученикам?       — Кстати, — сказала Ника. — Почему вы живете один? У вас нет… ну, подруги?       Игорь Олегович сделал глубокую затяжку. Он хотел немного отодвинуть момент ответа, но не показаться грубым. Его взгляд выражал спокойствие и безмятежность, впрочем, было понятно, что говорить ему неловко. Во всяком случае, сейчас.       — Я жил с женщиной, — сказал он. — Некоторое время.       — И что случилось потом? — спросила Ника.       — Мы разошлись, — был холодный ответ. — На самом деле, не самая интересная и не самая интригующая история. Как обычно, наша совместная жизнь строилась на терпении. И каждый считал, что терпит именно он.       — Вы любили?       — Да, — сказал Игорь Олегович. — Наверное.       Ника не полностью понимала этот ответ. В голосе мужчины была какая-то неопределенность. В нем был и горький опыт, и ироничное, в каком-то смысле, наивное отношение к своим воспоминаниям. Нике даже показалось, что она разодрала недавно нывшую рану. Поэтому она решила как-то замять свой вопрос. Она вновь посмотрела вниз, на себя. Дальше майки шли спортивные шортики, надетые опять не по погоде. Благо, ее защищали колготки телесного цвета.       Игорь Олегович не замечал ее некоторых поз. Она старалась выгнуться достаточно, чтобы приподнять ягодицы, игралась с майкой, перебирала ноги. Но мужчина, казалось, не замечал всего этого. Ни шортиков, ни колготок, ни маечки, ни ягодиц и ножек. Нику это сердило и расстраивало. Поэтому она решила пододвинуться ближе.       — Слушайте, — начала она нежным и тихим голосом. — Я тут подумала, — бросила на него томный взгляд и приоткрыла рот, чтобы и без того пухлые губы казались еще больше. — Может нам чего-нибудь, ну, выпить? — она коснулась своим плечом собеседника, начала ним поглаживать руку мужчины. — Я могу тоже скинуться, купить. Завтра ведь не в школу, — она скользила все ближе, пока ее грудь не уперлась о торс учителя.       Тот аккуратно отодвинулся. Он не смотрел на нее.       — Слушай, — сказал Игорь Олегович, после чего повернулся к ней. — Я понимаю. Я кажусь старше, опытнее. При этом не люблю правила. Романтика. Потом бы еще мы свалили в закат, подальше от предков и общества, которое нас не поймет. Подальше от всего этого. Свободно и безрассудно. Покуривали бы травку, попивали винишко, смотрели на звезды и каждый вечер, каждый день — жадно и страстно занимались сексом, — мужчина говорил спокойно, нежно, немного улыбаясь. — Но реальность немного другая. Жизнь не всегда дает то, чего мы хотим. И чаще всего, она дает не то, чего мы хотим. Потому что наши ожидания немного не соответствуют ее правилам.       — Но вам же плевать на правила, — сказала Ника.       — Мне не плевать на физические законы, — иронично ответил учитель. — А они не дают веру в чудо, если честно. Мне кажется, что тебе лучше найти кого-то своего возраста.       — Не думаю, — покачала головой Ника. — Они все какие-то… глупые.       — Ну да, девочки же быстрее развиваются, — согласился Игорь Олегович. — Хотя, как будто тебе нельзя это все устраивать с девочками, — он рассмеялся, когда Ника сделала удивленное лицо. — Но, послушай. Из этого ничего не выйдет. Ничего хорошего. Ты милая, красивая, и будь я твоим одноклассником — не прошел бы мимо. Но давай смотреть на вещи трезво. Я твой учитель. Ты моя ученица. Если кто-то узнает, это выльется в не очень хорошие последствия.       — Никто не узнает, — Ника пододвинулась ближе. — Я никому не скажу.       Ника бросила на мужчину умоляющий взгляд. Ей хотелось сейчас тепла в прямом и переносном смысле. Ее кожа на лице стала более румяной, как раз под цвет рдеющего неба. Выглядела она действительно развитой, во всяком случае, физически. Мужчина, наконец, кратко осмотрел ее с головы до ног. Но вскоре отвернулся. И от нее, и от своих намерений.