Друг? Враг? Как-то так...

      В окружении бетонных стен Шкипер в последнее время находиться не мог чисто физически. Внутреннее напряжение гнало наружу, на воздух — бродить бесцельно, нахаживая километры по случайным закоулкам, уличным ветром раздувать затхлый сигаретный дым неуместных мыслей. Сигаретный дым упрямым туманом висел в голове и нестерпимо вонял палёной вишней. Может, ещё и розово-оранжевым переливался, но Шкипер старался не вглядываться, хотя уже пообещал подумать.       Думать не хотелось, но разум упорно не желал менять фокус внимания; скогтив подкинутую Гансом отравленную запретно аппетитную приманку, вцепился в неё намертво. Врать себе командир не любил до тошноты, но сил принять решение внутри найти никак не мог. Потому и шлялся зачем-то по улицам, словно надеялся снаружи силы отыскать. А если не их, так хоть какой-то триггер, знак свыше, озарение, способное стать спусковым крючком и разорвать опостылевшую паутину неуверенности, в которой он увязал всё глубже с каждым днём.       Знак свыше не являлся, озарение не осеняло, триггер не находился, силы тоже. Время неумолимо текло, сроки давили с двух сторон. Начальство расщедрилось на очередную подлянку, от новой миссии у Шкипера нутро переворачивалось в судорожных корчах так, что даже монументальная кровать в кабинете, куда он спать уходил, чтобы парней своими ворочаньями не будить, жалобно поскрипывала при виде тонкой бумажной папки, которую командир как пронёс к себе под рубашкой, так больше за пределы личной территории и не выносил. Шкипер всё листал и листал жалкие полдюжины страниц, бездумно буравил их невидящим взглядом. И понимал: на этот раз он парней в дерьмо не потащит. А без них шансов ноль.       Был ещё Ганс, на которого теперь совершенно точно можно было положиться, но дело смердело погаными дэнишами и открытыми бутербродами, а подставлять под удар только обретённого вновь в полной мере напарника не хотелось ещё сильнее, чем соваться в топкую околодатскую трясину самому.       Его собственные отношения с Данией были весьма однозначны и понятны: нежелательное лицо номер раз, не разговаривать — сразу стрелять. Что там за дела с датчанами у Ганса по итогу, Шкипер выяснять не собирался и не желал совершенно, всякие двойные, тройные и четверные агентства вызывали у него стойкую головную боль. Сам он работал не глубже второго уровня прикрытия, и то весьма редко и с большой неохотой. Слишком легко и глубоко привязывался к людям, слишком больно было отдирать потом от сердца непрошенные чувства. Ганс в своё время стал жестоким уроком, который Шкипер, скрипя зубами и копая руками могилу для людей, от которых для похорон ничего не осталось, затвердил чётко. Вырезал в памяти грубо и неумело, но надёжно, как имена на деревянной табличке; старательно закопал, но не забыл: такое не забывается, остаётся навеки шрамами, ноющими в непогоду, напоминающими о себе всегда не в то время и не в том месте, потому что нет для этого подходящих моментов и мест.       Вся надежда Шкипера оставалась на календарь. Крайний срок миссии был за полгода обведён красным. Самый удачный день в году. Несгораемый шанс. Доза везения, не подводившая до сих пор ни разу. Или глупое суеверие, но с таким мощным эффектом плацебо, что Шкиперу море становилось по колено на волне адреналина и бесшабашной уверенности в собственной неуязвимости. А госпожа Удача любит храбрецов.       Только вот терзали командира коммандос смутные сомнения, что даже кратное увеличение шансов в этом году его от ошибки не убережёт. Ноль, как его ни множь, нолём и остаётся, простая математика неумолима. К тому же, интуиция могла… Не подвести, нет, но увести в неведомом направлении. А стоит лишь пробить полуночи, и карета Счастливого Шанса превратится в тыкву Реальных Закономерностей, на которой прокатиться большинству прощёлкавших время удаётся лишь раз и — в один конец.       Мало того, что ситуация рабочая не радовала, так ещё сосредоточиться на ней не выходило. Стоило начать хоть как-то косо-криво планировать возможную одиночную вылазку, как в мысли вторгался Ганс. Даже два Ганса. Один, из реального времени, шало ухмылялся и ловил за руку при падении, задорно фыркал и бросался в бой-танец, чтобы в итоге навернуться лёжа, хохотал до соплей под боком и спрашивал о границах, чтобы ненароком их пересечь, когда дело обстояло серьёзно, в остальное время легкомысленно гарцуя по барьерам и мимоходом сметая щиты. Этот Ганс был живой, настоящий и до боли родной. Второй Ганс, из прошлого, стоял в отдалении, наблюдал за барахтаньями нынешнего с ироничным прищуром. Ничего не говорил, только изредка молча сводил ладони, медленно издевательски хлопая. От этих холодных аплодисментов Шкипера наизнанку выворачивало так, что иногда даже в реальности тошнить начинало. Что хуже всего, тот Ганс тоже был вполне реальным, более того — жил в памяти командира куда дольше Ганса нынешнего. И уходить никуда не собирался, но даже если бы собрался вдруг, Шкипер бы костьми лёг, но не отпустил. Забытые ошибки обречены на повторение.       В итоге принять решение командир не мог, зато сомнениями измучился окончательно, сбив весь режим дня полуночными прогулками, зыбкой дневной дремотой, полной кошмарных сновидений о том, как именно всё обязательно пойдёт не так и не туда, пропущенными из-за перманентной почти тошноты приемами пищи и попытками хоть как-то вывезти вечернюю тренировку на ударной дозе углеводов зажорами сладкого, поднимавшими пульс и провоцировавшими на очередной ночной вояж. Ганс реальный-реальный куда-то запропастился, зато два его мысленных двойника такой тактичностью не отличались.       Дни календаря сменялись, день Х и час У близились. Полустёртое прошлое подсказывало, что с минутами «художественный фильм» на заборе не появится. Самочувствие падало, настроение радостно махало ему со дна лопатой и продолжало копать. Срываться на подопечных — давно не подчинённых — Шкипер себе не позволял, зато отчаянно грыз себя, на все корки чихвостил собственную дурную манеру усугублять проблемы до точки взрыва из чистого упрямства и — продолжал порочный круг. Не то проверял организм на прочность, не то надеялся, что муки физические заместят терзания моральные, сам не знал.       Если команда что и замечала, то почти наверняка всё на близость пресловутого дня Х списывала. Очередная подготовка к очередному непонятному невесть чему у командира, ничего нового. Ганс зато, вернувшись накануне, раскусил с полплевка.       — Выглядишь хреново, — заявил, ввалившись в кабинет, как к себе домой, и радостно плюхнувшись на кровать под бок прямо в ботинках. — Краше в гроб кладут. Не хочешь прогуляться? Есть одно дельце.       — Пойдём, — просто ответил Шкипер и откинул одеяло. До полуночи оставалось около пары часов, и поэтому спать он залёг одетым. Ганс одобрительно присвистнул.       — Приятно видеть, что ты ждёшь меня в постели, готовеньким и на всё согласным, — пошутил он, озадаченно выщёлкивая из пачки сигарету. — Даже не спросишь, что за дельце? Куда, зачем? За сколько?       Командир уверенно мотнул головой и натянул кроссовки.       — Там, где нужно; затем, зачем нужно. Оплата не интересует.       — И у тебя нет никаких собственных планов? — покосившись на календарь, осторожно подтолкнул Ганс. — Нет важных дел? Это может занять весь следующий день…       — Пусть так. Я уже согласился, почему тянешь? Веди уже.       — Откуда ты такой на мою голову? — простонал датчанин и с отчаянием сжал виски, явно на что-то решаясь. — Ладно. Ладно… Пошли.       Прогулка в итоге быстро превратилась в поездку. Шкипер ничего не спрашивал, молча занял пассажирское сидение незнакомой машины. Ганс реальный-мысленный нервно кусал губы, Ганс прошлый-мысленный криво ухмылялся. Ганс реальный-реальный кратко и словно бы виновато поглядывал с водительского кресла, но тоже не спешил начинать беседу. К сожалению, они знали друг друга слишком хорошо, поэтому разговор всё равно шёл, пусть и не вслух.       — Ты же знаешь, какой завтра день. И знаешь, что я знаю, — почти умоляюще выстанывал взглядами Ганс. — Почему ты ничего не спрашиваешь? Почему вообще не отказал?       — Ты позвал — я пошёл, — неумолимо обрубал Шкипер, упрямо глядя перед собой. — И мне не важно, куда. И мне не важно, для чего. И ты знаешь, почему. Что важнее: почему ты удивлён? Ты ведь знал, что так будет.       — Боялся верить, — виновато отводил глаза Ганс. — Теперь поверил вот, и стало ещё страшнее. Ты знаешь, что я использую тебя сейчас, и все равно позволяешь мне это. Как далеко ты зайдёшь? Как далеко зайдём мы?       — Мы — не знаю. Я — пойду до конца, — спокойно зажмурился Шкипер. — Не могу иначе, не умею наполовину. Хочешь — спаси, хочешь — убей. Всё в твоих руках. Я свой выбор сделал, сомневаться не стану больше. Я признал тебя своим, для своих я готов на всё. Теперь сам решай, чего хочешь.       — Тебя. — Педаль в пол до упора, ветер из приоткрытого окошка нещадно раздувает огонёк сигареты. — Таким. Всегда. Не подведу.       — Верю. — Усталый зевок, голова сонно склоняется к плечу. — Доверяю. Доверяюсь.