kiss, kiss, fall in love

— Я не могу поверить, что ему хватило наглости, чтобы решиться на это, — продолжает кипятиться Донхёк, скрещивая руки на груди. Он устремляет взгляд на сцену, разворачивающуюся перед его взором: толпы девушек — и даже несколько парней — выстраиваются в очередь перед будкой для поцелуев, которая расположена неподалёку от того места, где стоит сам Донхёк, зло наблюдая за всем этим цирком. В этом году будка для поцелуев стала едва ли не самым популярным аттракционом на ежегодном школьном фестивале. «Самый популярный аттракцион, ага, как же. Можете поцеловать меня в задницу», — раздражённо думает Донхёк, потому что знает, откуда вся эта шумиха. Внутри будки поцелуев сидит Марк. Звезда их школы, один из лучших бегунов и любимец физрука, выезжающий почти на все соревнования, популярный парень, которого обожают не только все школьники, но и их мамаши тоже. Однако они все, ослеплённые его деланной идеальностью, уж слишком переоценивают его. Они ведь и не подозревают о том случае, когда Донхёку пришлось прибирать тот беспорядок, что устроил Марк. А всё потому что этот придурок возомнил себя следующим Гордоном Рамзи и попытался приготовить печенюшки. Но в итоге уделал всю кухню и заодно лишил Донхёка нескольких нервных клеток. Уж конечно никто об этом позоре и не догадывался. Так что, по правде говоря, он даже и не понимает, что такого люди находят в Марке. И что более важно — не понимает, как Марка вообще угораздило согласиться на это глупое предложение. Может быть, Марк и самый уважаемый и обожаемый парень в их школе, но Донхёк прекрасно знает, что глубоко внутри за всей этой бравадой и сиянием Марк остаётся всё тем же неловким, неуклюжим мальчишкой, с которым Донхёк подружился ещё в пятилетнем возрасте и который до сих пор спит в обнимку с любимым плюшевым мишкой. — Если бы взглядом можно было убивать, у нас была бы целая гора трупов, — говорит Джемин и хитро улыбается другу, прежде чем продолжить потягивать через трубочку свой лимонад. Донхёк на его слова лишь закатывает глаза. Ему бы очень хотелось, чтобы Ренджун — его друг и по совместительству любовь всей жизни Джемина — был сейчас с ними. Благодаря его присутствию Джемин превратился бы в милого, смущающегося парня, и, может быть, тогда Донхёку бы не пришлось мириться с другой стороной Джемина — самодовольной и стервозной, главная цель которой — подъебнуть ближнего своего. Но, увы, Ренджун помогает управлять стойкой международной культуры, и как бы Донхёку не хотелось, он не может в пятый раз пойти к этой чёртовой стойке с Джемином, только чтобы последний смог поглазеть на объект своей любви. — Заткнись. И вообще, я хотя бы не настолько безнадёжен и не хожу к одной и той же стойке четыре раза подряд. Джемин в ответ морщит нос и фырчит: — А я хотя бы признаю, что мне нравится Ренджун. В то время как ты продолжаешь отрицать, что влюблён в Марка по уши! — Ни в кого я не влюблён, — шипит Донхёк, пихая Джемина локтем в бок — заслужил. — Ага, как же. Скажи это своему нелепому смеху, который раздаётся каждый раз, когда Марк опускает очередную глупую шуточку, основанную на игре слов, — фырчит в ответ друг. Несправедливо обвинённый Донхёк зло шипит, вновь пихая локтем Джемина в бок, только на этот раз сильнее, а затем с садистским удовольствием наблюдает, как тот взвизгивает от боли: — Ауч! — Это тебе за то, что ведёшь себя как самая настоящая задница. Джемин потирает ушибленное место, пытливо смотря на Донхёка. Он ударяет того стаканчиком лимонада по плечу, прежде чем перейти в наступление: — Тогда скажи-ка мне, почему ты столь яростно возражаешь против того, чтобы он сидел в этой будке для поцелуев, а? Джемин попадает прямо в цель: Донхёк растерянно открывает и закрывает рот, не зная, что сказать, так как в голове — перекати поле и ни единого объяснения (по крайней мере достаточно вменяемого, чтобы произнести его вслух). — Я… Потому что он… Джемин выпрямляется во весь рост, гордо вздёргивая подбородок и слегка приподнимая одну бровь — весь его вид так и кричит о победе и самодовольстве. — Ну, давай же, скажи мне. Донхёк нервно сжимает руки в кулаки, избегая смотреть другу в глаза. «Просто игнорируй всё, просто и-гно-ри-руй. В игнорировании — счастье и радость, да-да.» — Я… Просто я волнуюсь, что он подхватит герпес из-за этого. Взгляд Джемина говорит о том, что он ни на секунду не поверил Донхёку. — Ага, конечно. — Это действительно так! — упрямится Донхёк, хотя и сам не уверен, кого хочет убедить в своей искренности — Джемина или самого себя. — Это же вполне распространённое явление, а учитывая то, какие люди тут собрались, я буду даже не удивлён… — Может, там всё не настолько серьёзно. Может, Марк целует их всего лишь в щёчку, — выдвигает вполне логичное предположение Джемин. И даже при таком раскладе Донхёку всё же что-то не нравится, и, с одной стороны, ему бы хотелось понять, что именно, но он напоминает себе, что игнорирование — залог счастливой жизни, и Донхёк готов цепляться за эту мантру, как самый последний фанатик, игнорируя правду и свои чувства. — Но мы не можем знать наверняка! Донхёк даже не может увидеть, что происходит в этой самой пресловутой будке поцелуев, потому что в отличие от привычных будок, показанных в фильмах, школа хотела дать своим ученикам немного «личного пространства и уединения», поэтому будку сделали закрытой — была лишь дверь для входа и дверь для выхода. Джемин допивает свой напиток, мыча что-то неразборчивое в ответ, а затем его лицо озаряет по-лисьи хитрая улыбка. — Знаешь, а ведь ты мог бы выкупить всю его смену. Вероятно, это прозвучит жалко, но Донхёк нагло соврёт, если скажет, что не думал об этом ранее. Просто он не был готов пасть настолько низко ради глупого притворства. — Я не собираюсь тратить свои карманные деньги на то, чтобы Марк не заразился какой-то там болезнью. — А я-то думал, что ты действительно беспокоишься за него, — поддразнивает его Джемин, слегка склоняя голову набок. — К тому же, это будет далеко не первый раз, когда ты тратишь свои карманные деньги на него. Помнишь, как несколько месяцев назад он заболел? Ты истратил почти все свои деньги на витамины и лекарства. О, Донхёк отлично помнил всё это. Марк не справлялся со всеми обязанностями, которые внезапно свалились на него: учёба, поддержание имиджа, должность старосты. Добавьте ко всему этому участие в жизни школьной спортивной команды. Ему было тяжело. Донхёк отлично помнит, как Марк потерял сознание — усталость и изнурённый организм наконец-то взяли своё. Донхёк отлично помнит, как, не находя себе место от волнения, сжимал в своих руках холодные и влажные ладони хёна, проклиная его за идиотизм и упрямство. Он так волновался за него… И Донхёк также отлично помнит, как в течение всей следующей недели каждый день ходил к Марку домой, чтобы позаботиться о старшем, который всё ещё пребывал в ужасном состоянии. Он готовил куриный суп — именно так, как любил Марк, — и даже едва ли не силой заставлял старшего принимать лекарства, потому что Марк ну совсем как ребёнок: ненавидит всякие таблетки и витамины и любым способом пытается избежать их приёма. Он готов прибегать даже к самым низким методам, лишь бы не принимать «отвратительное» лекарство — Донхёк сам в этом убедился. — И чем же это отличается от того, что происходит сейчас? — заканчивает свою мысль Джемин, кладя руки на бёдра и прожигая Донхёка испытывающим взглядом. «И правда, совсем ведь не отличается. Ну, почти,» — уверяет себя Донхёк, с каждой секундой становясь немного увереннее в себе, потому что, ну ведь точно, он может просто прикрыться тем, что совершает всё это мудоёбство во имя благополучия друга. К тому же, даже если Донхёк спустит все свои деньги на это, то Марк всё равно будет покупать ему шоколадки и прочие неполезные гадости. — Ничем не отличается… Джемин выглядит удовлетворённым ответом. — Так будь мужиком, иди и купи его смену. — И куплю! — поддакивает Донхёк после секундного колебания. — Чёрт побери, да, ты сделаешь это! — подбадривает его Джемин, который среди них двоих кажется наиболее уверенным. Однако это всё же помогает и Донхёк приободряется, словно бы перенимая уверенность от Джемина. — Я сделаю это! Однако парень даже не двигается, и Джемин начинает терять терпение. — Донхёк, милый, для этого тебе нужно сдвинуться с места и встать в очередь, — Джемин совсем ни на что не намекает, слегка подталкивая Донхёка в сторону злополучной будки. — Марк должен быть рад, что у него такой хороший, заботливый друг! Ли не может понять, почему Джемин подозрительно хитрожопо хихикает — так, словно скрывает что-то, — однако у него совсем нет времени, чтобы заострять на этом внимание. Махнув рукой другу на прощание, он направляется к концу очереди, в ответ получая поддержку от Джемина — воодушевлённое «файтин» и соответствующий жест. Он совершенно пропускает мимо ушей фразу, которую Джемин бормочет себе под нос — Донхёк слишком занят, он вытаскивает кошелёк и продолжает пытаться убедить себя в том, что это всё — хорошая, ну просто блестящая идея, а не пиздец грандиозных масштабов. А Джемин тем временем говорит: — Ага, конечно, всего лишь хороший и заботливый друг, так мы все и поверили.

— ☼ —

— Привет! Ренджун поднимает взгляд, отвлекаясь от какой-то бумажки, на которой писал что-то на китайском. Прямо перед ним стоит солнечно улыбающийся Джемин. В руках у него коробочка с какими-то кондитерскими изделиями. Ренджун мысленно пищит, когда парень протягивает ему её. Открыв коробку, он видит свою любимую сладость — пончики с джемом. — Привет. — Я подумал и решил забежать к тебе, чтобы узнать, как у тебя дела. Ренджун добродушно смеётся: — Ничего не изменилось с тех пор, как ты заходил в последний раз, Нана. А это было пятнадцать минут назад. Джемин тут же слегка краснеет и смущённо трёт ладонью затылок, чуть пожимая плечами. — Ладно, может быть, я просто хотел увидеть тебя. Как только до Ренджуна доходит смысл этих слов, он тут же чувствует, как в животе бабочки, кажется, готовятся танцевать танго или канкан. Этот парень — На Джемин — точно знал, как заставить сердце Ренджуна биться в сотни раз быстрее. — А где Донхёк? Губы Джемина растягиваются в невинной улыбке. — Пошёл занимать очередь, чтобы выкупить смену Марка. Ренджун чуть ли не роняет кисточку, которой до этого старательно выводил иероглифы, его лицо искажает неподдельное волнение. — Всю смену?! — Ага, — отвечает Джемин. — Он просто не хочет, чтобы тот подхватил какую-нибудь заразу после всех этих поцелуев. По крайней мере, он сам так сказал, — Джемин закатывает глаза и качает головой, выражая явное недоверие к притянутым за уши оправданиям Донхёка. Ренджун не знает, заранее ли придумал Джемин весь этот план или нет, но не может не признать, что он — чёртов гений. Парень фыркает и тычет кисточкой в сторону На: — Ты не рассказал ему, не так ли? Улыбка Джемина становится лишь шире, и Ренджун понимает, что его предположения верны. — Не-а.

— ☼ —

Чем дальше продвигается очередь, тем больше Донхёк уверяется, что он пожалеет об этом. Но он уже не может отступить. Перед ним — всего пара человек, к тому же, он уже вытащил деньги. Ну и, возможно, некая его часть не хочет, чтобы все эти девчонки, стоящие позади него, оказались в этой чёртовой будке наедине с Марком. Наверное, ему просто следует смириться — в конце концов обстоятельства вынуждают. — О, Донхёк, привет! — Ли смотрит на Джено, который стоит за стойкой и улыбается ему ярко и дружелюбно, слегка встряхивая ведёрко для денег, которое держит в руках, отчего мелочь, ударяясь о металлические стенки, призывно бренчит. — Пришёл, чтобы поддержать Марка? Донхёк из кожи вон лезет, чтобы его голос не прозвучал слишком высоко и по-девчачьи. Дыши, Донхёк, дыши. Будь уверен в себе. Давай же. — Ага. Джено в ответ лишь кивает головой, совершенно не подозревая о том, что Донхёк готов вот-вот грохнуться в обморок от волнения. — Отлично! Плата — доллар за минуту. Чёртов доллар за чёртову минуту?! И кем себя возомнил Марк Ли? Они что, считают его следующим Ли Минхо?! — Как долго ты хочешь пробыть с ним? — Джено игриво двигает бровями, и Донхёк начинает сожалеть о том дне, когда решил познакомить его с Джемином. Эти двое — дьявольская парочка, не иначе. Он неловко чешет затылок, внезапно начиная сожалеть о том, что собирается сделать. — А как долго Марк собирается быть в этой будке? Теперь Джено выглядит озадаченным. Донхёк его в этом отнюдь не винит. — Ещё час. А что? На этот раз Донхёк не может даже найти в себе смелость сказать что-либо вслух, поэтому вместо этого он просто пихает в руки Джено пачку денег. Парень выпучивает глаза, заметив количество купюр, а затем растерянно переводит взгляд с денег на лицо Донхёка, которое к тому времени уже стало цвета спелого помидора. — Ты с ума сошёл? Супер, теперь, когда в следующий раз Донхёк захочет почувствовать себя самым глупым человеком на планете, он всегда может обратиться к Джено — тот прекрасно справится с задачей. — Просто заткнись и возьми деньги, — цедит Донхёк сквозь зубы, а затем ураганом уносится в комнату, даже не дождавшись ответа приятеля. Дверь закрывается как раз в ту секунду, когда Джено начинает извиняться перед стоящими в очереди. И, возможно, это был самый глупый поступок в жизни Донхёка, но стоны разочарования, доносящиеся из-за двери, заставляют его почувствовать себя немного лучше. Прикрыв глаза, он прислоняется лбом к прохладной поверхности двери, давая себе несколько секунд на то, чтобы собраться с духом, когда знакомый голос, отравляющий всю его жизнь, эхом разносится по комнате. — Донхёк? Услышав своё имя, он резко поворачивается и видит Марка. Тот удивлённо смотрит на него широко распахнутыми глазами, и Донхёк внезапно начинает сожалеть, что земля не может разверзнуться под ногами и поглотить его. Очевидно, его план был продуман недостаточно тщательно. Точнее, совсем не продуман. Точнее, плана никакого вообще не было… Блять. — О, приветики, — он окидывает комнату беглым взглядом и нехотя признаёт, что вообще-то здесь довольно миленько. В небольшой прямоугольной комнате с несколькими окнами находятся диван и стол. Над ними висит люстра, освещая пространство, а ещё на стенах развешаны китайские фонарики, которые отбрасывают блики розового и голубого — одним словом: миленько и романтично. Марк приглашающе похлопывает ладонью по свободному месту рядом с собой на диване, и Донхёк, медленно, настороженно подходит, усаживаясь на край дивана. Он осознаёт, что, вероятно, выглядит так, словно готов дать дёру в любую секунду, и наверняка похож на испуганного зверька. — Ты же знаешь, что это будка поцелуев, да? Конечно он, чёрт побери, знает, что это блядская будка поцелуев! Донхёк пытается непринуждённо рассмеяться, но смешок получается неловким и смущённым. — Ежу понятно, что это не квест-рум. Иначе бы сюда никто не пошёл, ибо тут можно было бы умереть со скуки — тут ничего нет, кроме дивана и стола. Ну и одного неловкого, долговязого парня. — Я предпочту не обращать внимания на это оскорбление, — заявляет Марк, не спуская с Донхёка взгляда. После этого беспечного высказывания, Донхёк понимает, что перед ним всё тот же прежний Марк и немного расслабляется. Совсем чуть-чуть. — Это не оскорбление. Это правда, что поделаешь. Марк смеётся — мягко и совершенно искренне, он по привычке слегка запрокидывает голову назад и жмурит глаза, и у Донхёка перехватывает сердце. Но смех потихоньку стихает, как только старший Ли понимает, что Донхёк не собирается продолжать. — Донхёк, что ты вообще здесь делаешь? Вот они и дошли до этого. Вопрос, которого он так боялся. Донхёк откидывается на спинку дивана и после нескольких секунд молчания, в течение которых Марк не переставал сверлить его взглядом, наконец-то отвечает: — Я здесь, чтобы поддержать своего друга. А что? Разве нельзя? Он уклоняется от ответа, и они оба понимают это. — Донхёк. Однако тот предпочитает продолжать строить из себя дурачка. — Что? — Тебе нужно сказать мне что-то важное? Что-то случилось, пока я был занят? Неужели какое-то несчастье- — Я купил всё твоё оставшееся время, — набравшись смелости, выпаливает Донхёк. Он начинает нервно теребить выбившиеся из дивана нитки, в то время как Марк буквально поперхивается от удивления. Внезапно узор ковра начинает привлекать Донхёка больше, чем сидящий рядом парень. — Что ты сделал?! — Я купил всё твоё оставшееся время. — Зачем? Донхёк старается не обращать внимания на боль в груди, возникшую из-за того, насколько Марк кажется расстроенным и поражённым. — Я не хотел, чтобы ты заразился герпесом, идиота кусок. — Оу. А я уж подумал… Ладно, забудь, — судя по голосу Марка, он явно расстроен из-за чего-то, но Донхёк не может сказать, из-за чего именно. — Что ж, в таком случае, благодарю. Донхёк что-то мычит в ответ — он буквально каждой клеточкой своего тела ощущает неловкость, витающую между ними. — Так… Чем мы займёмся? У нас есть целый час… Он ждёт ответа от Марка, который молчит и смотрит на него пристальным взглядом, тяжесть которого Донхёк буквально ощущает физически. Однако младший предпочитает смотреть куда угодно, лишь бы не на друга. Потому что боится, что скажет что-нибудь, о чём впоследствии пожалеет. Тишину, воцарившуюся между ними, нарушает лишь тиканье настенных часов и приглушённые разговоры людей снаружи. Всё это кажется до горящих от стыда щёк неловким, и Донхёк в который раз за этот день начинает жалеть, что потратил деньги. Лучше бы ему вообще не приходила в голову эта чёртова затея. Лучше бы он просто остался дома и провалялся бы весь день в кровати. — Мы всегда можем заняться тем, для чего предназначена эта будка. Донхёк резко выдыхает, потому что ну, а как ещё ему отреагировать на слова Марка? Что за блядство? Что, блять, происходит? В какой момент всё пошло по пизде? — Ч-что? — он наконец-то набирается смелости повернуться лицом к старшему и посмотреть на него и не может не удивиться, когда замечает румянец на скулах друга. Он рад, что не один здесь страдает и сгорает от стыда. Наверное, мучаются они по разным причинам, но всё же. — Ты купил моё время, — пожимает плечами Марк. Какая-то часть его хочет начать протестовать, потому что, очевидно, после этого всё неизбежно изменится. Это разрушит их дружбу, а Донхёк отнюдь не хочет этого. Совсем не хочет. Одна лишь мысль о том, что его отношения с Марком станут холодными и напряжёнными и не будет больше возможности добродушно подшучивать над этим неуклюжим мудилой, заставляет Донхёка задыхаться, словно после особенно страшного ночного кошмара. Однако второго такого шанса не будет — настойчиво повторяет другая его часть. Это — битва между разумом и сердцем. И победитель очевиден. — Хорошо. Почему бы и нет. Очевидно, Марк и предположить не мог, что Донхёк согласится, потому что он поражённо застывает на месте, пальцами нервно теребя край своей огромной футболки и всё больше превращаясь в смущённое, умеющее лишь что-то невнятно бормотать нечто (в последнем он умудрился переплюнуть даже Донхёка). — О. О. Кхм… Ладно. — Ну, давай же, Марк, — дразнит его Донхёк, хотя его сердце бьётся в груди испуганной птицей, а руки становятся потными и липкими от волнения. Это вот-вот случится. Произойдёт то, о чём он мечтал весь этот год… — Ладно. Марк медленно придвигается ближе к Донхёку, словно давая ему время на то, чтобы передумать. Однако младший молчит и не сдвигается с места, и его глаза, чёрные и словно бы бездонные, как будто норовят залезть в самую душу и выпотрошить всё внутри. Рука Марка мелко трясётся, когда он кладёт ладонь на плечо Донхёка. А тот не знает, что делать и как себя вести — стоит ли ему обнять Марка или придвинуться ближе, или ладонями обхватить его лицо. В конце концов он решает просто сидеть, сложив руки на коленях, и не двигаться, давая Марку полный контроль над ситуацией. — Я сейчас это сделаю. — Давай. Марк не сдвигается с места. — Я поцелую тебя. Донхёк тоже не предпринимает никаких действий. — Ага. — Вот прямо-прямо сейчас. — Я жду. Спустя несколько оглушительных ударов обезумевшего сердца Марк наконец-то набирается смелости, и Донхёк отрешённо наблюдает за тем, как старший придвигается всё ближе и ближе, пока его дыхание не оседает на губах младшего. Он закрывает глаза и почти сокращает расстояние между ними до ничтожного нуля, но Донхёк внезапно понимает, что не может сделать это. Просто не может. В животе всё переворачивается, и Донхёк думает, что, наверное, не стоило есть тот хот-дог. А иначе из-за чего ещё все его внутренности стягивает узлом, а дыхание спирает от нехватки воздуха? Он резко отпихивает Марка от себя, заставляя его отстраниться, и наблюдает за тем, как он растерянно моргает, вопросительно смотря на друга. В его глазах почему-то плещутся боль и обида, и Донхёк даже чувствует укол вины, но, правда, это было слишком. Он бы не смог это выдержать. Он не хочет целоваться с Марком. По крайней мере не так — не сейчас и не здесь. И не по принуждению. Не таким он представлял их первый поцелуй. — Я… Прости. Я не могу. Думаю, мне стоит уйти. И вот та правда, которую Донхёк так отчаянно игнорировал. Джемин был прав. Он всегда оказывается прав. Всё свидетельствует об одном неопровержимом факте: Донхёку нравится Марк. Ему настолько сильно нравится Марк, что его сердце едва ли не разорвалось от боли, когда он услышал, что его друг согласился участвовать в этом балагане и раздавать поцелуи томным барышням и юношам. Но что мог сделать Донхёк? Он не мог смириться и признать, что влюблён в старшего — это не привело бы ни к чему хорошему. Это бы лишь внесло напряжённость в их отношения, и всё бы обернулось катастрофой. А Донхёк не мог отказаться от одного из самых дорогих для него людей на этой планете. Он не мог потерять Марка. Марк ему жизненно необходим, но он не может обладать им. И Донхёк прекрасно осознаёт, что только что потерял единственный шанс быть с Марком — хотя бы на несколько минут, хотя бы понарошку, — но он не хотел обманывать себя. Это было бы неправильно. Неправильно целовать лучшего друга, в которого ты влюблён Бог знает сколько, зная, что всё это лишь во имя благотворительности и без искренних чувств. А на что он надеялся? Что поцелуй Марка принесёт ему счастье и волшебным образом исцелит его, избавит от безответной любви? Донхёку хочется смеяться — до охрипшего горла и слез в глазах — потому что, блять, ну кого он хотел обмануть? Донхёк — чёртов эгоист, и он сам прекрасно знает об этом. Он бы не смог остановиться на поцелуе. После поцелуя ему бы захотелось большего: держаться за руки, ходить на свидания, обниматься друг с другом за просмотром очередного фильма и заниматься другими вещами, которые делают все эти слащавые парочки. Всё это сломило бы Донхёка. После поцелуя он бы стал желать всего этого настолько страстно, что не смог бы восстановиться. Он бы не смог быть просто другом. Донхёк собирается встать и уйти отсюда. Сделать ноги, проще говоря. Убежать куда подальше и захлебнуться в жалости к самому себе. Но разве судьба хоть раз принимала его сторону? Он даже встать нормально не успевает, как Марк подаётся вперёд и хватает его за запястье. Может, Донхёк и сильный, но вся его сила исчезает, когда Марк касается его и просит тихо: — Пожалуйста, не уходи. Ноги дрожат и слабеют, и всё тело словно превращается в желе — сил вырываться нет. — Марк, я должен… — отвечает Донхёк. Голос в конце фразы предательски ломается, выдавая все его чувства. — Прошу тебя, отпусти меня. — Зачем? — голос старшего звучит жалко и словно бы умоляюще, и Донхёк готов вот-вот сломаться. Он больше не вынесет этого. — Это неправильно. Марк, в свою очередь, не сдаётся: — В поцелуях нет ничего такого… — Ты мне нравишься, понятно? — едва ли не кричит Донхёк, не давая Марку договорить. — Ты мне чертовски сильно нравишься! Мне нравится то, как ты морщишь нос каждый раз, когда ты смеёшься, нравится даже то, насколько гордым и самодовольным ты выглядишь, когда тебе удаётся придумать какой-нибудь очередной жуткий каламбур. Нравится, как ты заботишься о своих друзьях, как ты заботишься обо мне. Нравится то, насколько серьёзно ты относишься к любому делу, за которое берёшься, ревностно выполняя его, — он с отчаянием ерошит волосы. Слова слетают с его губ испуганными птицами — он задыхается, не в состоянии нормально дышать, потому что говорит быстро и совершенно бездумно. Позже он явно пожалеет об этом. — Мне нравятся песни, которые ты сочиняешь, нравится, когда ты хвалишь меня. Чёрт побери, ты мне нравишься ещё с той самой секунды, когда я обнаружил, что именно ты подкладывал в мой шкафчик те записки с комплиментами. А когда я спросил тебя напрямую, у тебя хватило смелости просто улыбнуться и сказать: «В последнее время ты выглядел грустным, поэтому я подумал, что тебя нужно подбодрить»! Закончив свою речь, Донхёк делает глубокий вдох. Всё это время он говорил слишком громко и слишком отчаянно, едва ли не кричал. Он смотрит на Марка, который поражённо глядит на него в ответ, открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. — Я… Я нравлюсь тебе? Младший смотрит на друга так, словно тот — самый тупой человек в мире (что, в принципе, не так уж и далеко от правды). — Я что ли говорил на каком-то другом языке? Или ты действительно просто не услышал, как я сказал «ты мне нравишься» буквально, ну, раз пятьдесят? Марк Ли, ты, конечно, тупой, но я знаю, что ты не глухой, — Донхёк устало вздыхает, когда слышит в ответ лишь уже опостылевшее молчание. — Но всё в порядке. Наверное, тебе сложно воспринять всё это, — он зажимает переносицу между указательным и большим пальцами, вновь вздыхая. — Просто… Просто дай мне пару дней, и всё вернётся на круги своя. Донхёк обнимает себя руками, словно пытаясь не развалиться на части — жест совершенно беззащитный и трогательный, и говорит: — Не волнуйся ни о чём. Просто притворись, что всего этого никогда не было. Донхёк ждёт, что Марк разозлится. Он ждёт, что он отпрянет в отвращении и начнёт глумиться над ним. Однако в ответ он слышит хохот. — Что-о? — возмущается Марк. Почему-то он выглядит словно бы оскорблённым. — То есть как это: притвориться, что всего этого никогда не было? Я так долго мечтал об этом, а ты сейчас просто говоришь мне притвориться, словно моя мечта не воплотилась в реальность? Настала очередь Донхёка шокировано молчать, некрасиво выпучив глаза и широко раскрыв рот, потому что: — Что? — Донхёк, ты мне тоже нравишься, — говорит Марк, и его глаза светятся чистой, неподдельной искренностью. — Что? — Донхёку хочется пробить себе лоб рукой, потому что это единственное слово, которое он может выдавить из себя в этой ситуации. Он чувствует себя чёртовым попугаем, но его мозг отказывается работать. Марк ерошит волосы рукой, а затем встряхивает головой, прежде чем посмотреть на младшего. — И как ты сам не догадался, что ты мне нравишься? Я хотел поцеловать тебя, потому что думал, что это будет единственный шанс… — он локтями упирается в колени и, запустив пальцы в волосы, устало массирует голову, прежде чем криво улыбнуться Донхёку. — Ты говоришь, что я — тупица, но, серьёзно, какой друг станет оставлять записочки с комплиментами в шкафчике другого своего друга? И, скажи мне, какой идиот станет вставать рано утром, потому что у его так называемого друга репетиция в драматическом клубе? Блять, Донхёк, если тебе это не говорит о том, насколько сильно ты нравишься мне, то ты такой же идиот, как и я. Донхёк начинает думать, что ему нужна новая дыхательная система. Потому что он внезапно разучился дышать. Этого же не может быть, да? Должно быть, это сон… — Это не сон, — уверяет Марк, заставляя младшего вздрогнуть. Упс, кажется, он сказал это вслух… — Ты мне нравишься, и я хочу встречаться с тобой, целовать тебя и сжимать тебя в своих руках. Хёк, я хочу, чтобы ты стал моим парнем. Донхёк чувствует, как по шее поднимается удушливый жар, и догадывается, что сейчас его щёки вновь станут спелого алого оттенка. Теперь он верит старшему. Возможно, потому что в его голосе — неподдельная искренность и нежность, или, может, потому что Марк смотрит на него так же, как сам Донхёк смотрит на старшего. Как бы то ни было, Донхёк чувствует себя самым счастливым человеком на планете. — Я… Я тоже хочу всего этого. Оба парня просто сидят, улыбаясь облегчённо и совершенно счастливо. Марк бросает в сторону Донхёка быстрый взгляд и слегка прикусывает нижнюю губу, прежде чем робко спросить: — Тогда… Могу ли я тебя наконец-то поцеловать? Донхёк почти готов согласиться, но есть одна мысль, которая не даёт ему покоя. — Не хочу я целовать твои заразные губы, предатель. Марк кажется оскорблённым, но в следующую секунду он понимает, о чём говорит Донхёк. Однако вместо того, чтобы виновато кивнуть головой, он неловко чешет скулу, окончательно смущаясь. Младший наблюдает за тем, как Марк открывает рот, чтобы сказать что-нибудь в ответ, но замирает, не зная, как лучше сформулировать мысль. — Насчёт этого… — Да? — Донхёк озадаченно хмурит брови. Он явно не ожидал от старшего такой реакции. — Как бы тебе сказать это… «О нет, — проносится в голове Донхёка, — Неужели он не просто целовался с кем-то, но и зашёл дальше невинных поцелуев? А вдруг он согласился на свидание с какой-нибудь симпатичной девчонкой? Что же натворил этот идиот на этот раз?» — Просто скажи это уже, Марк. — Я… Не совсем целовался с ними… Точнее, совсем не целовался. Донхёк глупо моргает, совсем переставая понимать эту жизнь. — Ты не целовался с ними, — повторяет он. Вместо того, чтобы нормально всё объяснить, Марк наклоняется, чтобы достать что-то из-под дивана. Он вытаскивает средних размеров сумку и кидает её на колени Донхёка. Последний с любопытством заглядывает внутрь, и от увиденного ему хочется рассмеяться. Сумка почти доверху заполнена конфетами «Поцелуи Херши» — шоколадными капельками, завёрнутыми в шуршащую фольгу серебристого цвета. Какие там поцелуи, Марк даже в щёчку никого не чмокал. Он просто раздавал посетителям будки «Поцелуи Херши». А всё потому что его сердце принадлежит Донхёку. Ему нравится Донхёк. И всё это время Донхёк предполагал самое худшее и накручивал себя. — О. — Ага. Донхёк глупо хихикает: — Похоже, я действительно сильно нравлюсь тебе. Марк даже и не пытается отрицать: — Да, ты действительно очень сильно нравишься мне, — смеётся он, тёплыми ладонями обхватывая лицо Донхёка и придвигаясь ближе. — Так… — его взгляд опускается на губы Донхёка, и тот замечает, как зрачки старшего расширяются, заполняя чёрной бездной почти всю радужку. Когда Марк продолжает говорить, его голос вдруг становится в разы ниже и хриплее: — Теперь я могу поцеловать? Пожалуйста? Донхёк сглатывает, прежде чем робко кивнуть, потому что, ну серьёзно, как он может отказать ему? Марк прижимается своими губами к губам Донхёка, мягко и нежно, слишком сладко и слегка застенчиво. Это мило и волнительно, но это не совсем то, чего столь страстно жаждет младший. Он заплатил за это вполне приличную сумму, он только что узнал, что его чувства к Марку взаимны и у них есть ещё сорок минут, прежде чем их выкинут из этой судьбоносной будки, так что чёрта с два он остановится на обычном невинном чмоке. Дрожащими пальцами ухватившись за футболку Марка, Донхёк притягивает его ближе, из-за чего старшему, чтобы не упасть, приходится одной рукой опереться о бедро Донхёка, а другую положить на его затылок. Донхёк тем временем не теряет времени и раздвигает губы Марка, языком проскальзывая в чужой рот. Он слегка наклоняет голову вбок, чтобы было удобнее целоваться, и Марк делает то же самое, пока они дарят друг другу, длинные, тягучие поцелуи, лаская губы друг друга нежно и трепетно. Однако когда Донхёк слегка усиливает давление, Марк чуть отстраняется, чтобы прикусить пухлую губу младшего, получая в ответ удовлетворённый полузадушенный выдох. Донхёк обнаруживает, что старший на вкус очень сладкий. На его языке оседает вкус шоколада, который Марк, вероятно, втихаря уплетал во время секундных перерывов, и приятное мятное послевкусие. Донхёку нравится всё это, но, опять же, главную роль играет тот факт, что его целует сам Марк Ли — причина его сбивающегося с ритма сердца и отчаянно алеющих щёк. Он поднимает руки, чтобы пальцами зарыться в волосах Марка, сжимая их чуть сильнее положенного, когда тот прикусывает нижнюю губу младшего, начиная её слегка посасывать, и Донхёк задыхается. Он позволяет языку Марка проскользнуть в рот и теряется в наслаждении, пока Марк нежно поглаживает спину младшего. Это удивительно и довольно непривычно — чувствовать чужой язык у себя во рту, но, кажется, Марк знает, что делает, судя по тому, насколько уверенно он вылизывает своим языком чужой рот, доводя Донхёка до экстаза и заставляя его издавать постыдные стоны. Он даже не замечает, когда Марк вновь обхватывает лицо Донхёка ладонью — он настолько увлекается поцелуем и совершенно теряется, когда слышит ответный стон удовольствия от Марка. Они целуются мокро и слюняво, то и дело прикусывая губы друг друга и дыша рвано и прерывисто из-за нехватки воздуха. Донхёк всегда всё схватывал на лету, и вскоре настала очередь Марка судорожно хватать ртом воздух и приглушённо стонать: Донхёк прикусывает его нижнюю губу достаточно сильно, чтобы старший почувствовал укол боли, но тут же зализывает рану, проводя влажным языком по месту укуса. Однако это длится не так уж долго: Донхёк судорожно выдыхает, когда Марк вновь берёт контроль в свои руки и, схватив Донхёка за плечо, заставляет его спиной лечь на диван. Старший нависает над ним, вновь жадно набрасываясь на свою жертву с поцелуями, и Донхёк чувствует, как внутри у него всё сжимается, а голова кружится, как и весь мир вокруг. Донхёк ощущает себя опьянённым и абсолютно счастливым. Он чувствует, как уголки губ Марка подрагивают в улыбке, и пробует эту улыбку на вкус. Он чувствует аромат лосьона после бритья, которым пользуется Марк, а также нотки одеколона, который сам Донхёк подарил старшему на день рождения, а ещё тот самый особенный запах, который принадлежит только Марку — и Донхёка ведёт, этот запах возбуждает его настолько, что он чувствует себя наркоманом, который готов вдыхать его снова и снова. Они целуются словно в бреду, и спустя какое-то время Донхёк робко отталкивает Марка. Они отстраняются друг от друга, однако между их губами протягивается ниточка слюны. Младший дышит тяжело и часто. Его грудь то и дело вздымается, а мутный взгляд расфокусированно смотрит вдаль — всё перед ним словно в тумане. Марк, в свою очередь, совсем не кажется уставшим. Он вновь подаётся вперёд, чтобы на этот раз губами провести по линии челюсти Донхёка, покрывая смуглую шею влажными поцелуями. И если раньше Донхёк не знал о том, что его шея очень чувствительна, то теперь он прекрасно понял это. С его губ срывается полузадушенный всхлип, когда Марк кусает изгиб его шеи, совсем не нежно, а больно и жёстко. Он оставляет на этом месте засос, и Донхёк, несмотря на затуманивающую мозг пелену возбуждения, всё же задаётся вопросом, когда же Марк успел научиться так хорошо целоваться. Старший же во всю пользуется опьянённым состоянием Донхёка, который в данный момент может лишь тихо поскуливать, и успевает поставить ещё один болезненный засос. Марк плотоядно рычит, когда Донхёк, уже находящийся на грани, слегка оттягивает его волосы. Младший никогда не видел эту сторону Марка — агрессивную и хищную. Ведь именно Марк обычно пытался успокоить всех и следил за тем, чтобы Донхёк не ввязывался в драки. Однако эта перемена в старшем доставляет Донхёку удовольствие, едва ли не делает его счастливым: ему нравится то, что он — единственный, кто может видеть эту сторону Марка. — Т-ты хочешь прекратить поцелуи? — кажется, Марк наконец-то обрёл голос. Его шёпот до мурашек по коже хриплый. Не в состоянии оторваться от Донхёка, он облизывает его ухо, зубами прикусывая мочку и слегка оттягивая, и Донхёк действительно не знает, как вообще ответить на его вопрос согласием. Донхёк слегка отстраняется, чтобы нормально взглянуть на Марка, и чувствует, как шею обжигает знакомый жар. Губы старшего — красные и распухшие от поцелуев, а глаза — две чёрные бездны, в них хочется потеряться навсегда. Его волосы растрёпаны, и в целом Марк выглядит слишком горячо. Настолько, что у Донхёка перехватывает дыхание. — Не совсем, — наконец-то отвечает младший Ли. У него возникает идея. — Погоди. Он подталкивает Марка, заставляя того принять сидячее положение, и следом поднимается сам, стараясь не обращать внимания на вопросительный полустон, сорвавшийся при этом с губ Марка, а затем тянется к валяющейся на полу сумке с конфетами. Взяв одну конфету «Поцелуй Херши», он разворачивает шуршащую обёртку, прежде чем засунуть сладость в рот и хитро улыбнуться Марку. — Почему бы нам немного не поэкспериментировать? Марк хрипло смеётся, проводя ладонью по волосам и ероша их ещё больше. — Донхёк, в один прекрасный день ты попросту станешь причиной моей смерти. Тот в ответ лишь мягко смеётся, прежде чем усесться на колени Марку, расположив ноги по бокам от его бёдер. В глазах появляется нездоровый блеск, а внутренности вновь скручивает от предвкушения. Они тянутся друг к другу, чтобы соединить губы в поцелуе. Марк руками обвивает Донхёка за талию, притягивая его ближе к себе, в то время как шоколад начинает таять на языке младшего. Донхёк, уже усвоивший за столь короткий период мастерство поцелуев, перемещает кондитерское изделие на кончик языка, прежде чем приоткрыть рот, чтобы впустить Марка внутрь и позволить ему распробовать сладость шоколада и тепло своего рта. Всё становится слишком интимным: голоса снаружи теряются в тишине комнаты и Донхёк внезапно чувствует, слышит и видит лишь Марка. Весь его мир в этот момент словно состоит из одного лишь Марка Ли: его тяжёлого, тёплого дыхания, его сильных рук, изучающе скользящих по худощавому телу, его мягких губ, нежно накрывающих его собственные… Кругом один лишь Марк, Марк, Марк, и Донхёку это даже нравится. Он без всяких возражений готов был утонуть в Марке. На этот раз Марк позволяет ему вести, лишь слегка посасывает его язык, когда младший позволяет ему это, но в остальном он предоставляет ему полную свободу действий. Он просто откидывается на спинку дивана и лишь тихо постанывает в знак одобрения, когда Донхёк облизывает его губы и языком проходится по ровному ряду зубов. По телу обоих словно проходится разряд электрического тока, когда Донхёк с очередным жадным поцелуем проталкивает в рот старшего крохотный кусочек шоколада. По правде говоря, там больше слюней, нежели шоколада, но Донхёк уверен, что Марку плевать. Он безропотно принимает сладость, прежде чем раскусить её, отчего Донхёк замечает, как на челюсти проступают желваки, и думает о том, что даже это выглядит сексуально. Марк ждёт, когда сладость чуть подтает, прежде чем вновь передать её Донхёку тем же способом. Младший же вновь полузадушено стонет, когда язык Марка начинает вылизывать его рот, проходясь по нёбу и сплетаясь с языком Донхёка в страстном танце. Оба почти одновременно отстраняются, закончив этот раунд. Лёгкие горят от недостатка воздуха, и тишину комнаты разрывает лишь звуки судорожного дыхания. Более или менее восстановив дыхание и придя в себя, Донхёк опускает взгляд и замечает, что Марк наблюдает за ним. Он отчаянно краснеет и тут же прячет пылающее лицо в изгибе шеи старшего, который не перестаёт бесстыже прожигать его взглядом. Марк смотрит на него так словно Донхёк — лучшее, что случалось с ним в жизни. Его сердце вот-вот готово остановиться. Донхёк не уверен, что может выдержать этот взгляд. Не уверен, что может принять всю ту любовь, что безмерным океаном плещется в глазах старшего. Иначе его сердце действительно разорвётся от переполняющей его нежности. — Неужели ты сейчас смущаешься? — мягко смеётся Марк. — Не смущаюсь я, — бормочет в ответ Донхёк, руками обвивая шею старшего, и Марк обнимает своё сокровище в ответ, на секунду чуть отстраняясь, чтобы оставить мимолётный поцелуй на взъерошенной макушке. Этот невинный, но до боли в груди нежный жест заставляет Донхёка ещё сильнее покраснеть, и он более чем уверен, что Марк ощущает исходящий от его щёк жар стыда. — Малыш, — чтоб тебя, Марк Ли. И получаса не прошло с того момента, как они узнали, что их чувства взаимны, а эта хитрая морда успела обнаружить одну из слабостей Донхёка. — Я хочу увидеть твоё лицо. В его голосе есть что-то такое, что заставляет Донхёка подчиниться и медленно покинуть спасительное укрытие. Он смотрит на старшего, смущённо отводя взгляд. С губ срывается удивлённый выдох, когда Марк начинает покрывать его лицо поцелуями. Он прикасается губами буквально везде: целует лоб, скулы, не обходя вниманием очаровательную родинку под глазом, подбородок. Он продолжает это, пока младший не начинает смеяться, а затем улыбается — довольно, словно кот, объевшийся сметаны, — когда Донхёк наконец-то набирается смелости посмотреть на него. — Это мило, — говорит Донхёк, в ответ чмокая Марка в нос, и едва не пищит от умиления, когда тот слегка морщится. — Ты милый. Донхёк улыбается — широко и абсолютно счастливо. — Думаю, мы оба милые. Марк лениво мычит в знак согласия, переводя взгляд на настенные часы. — У нас ещё осталось двадцать минут. Донхёку не нужно повторять дважды. Он лишь растягивает губы в лукавой улыбке и тянется за очередным «Поцелуем Херши». — В таком случае, думаю, нам не стоит терять времени. Пусть он сейчас и знает о чувствах Марка, но внутри в животе бабочки вновь устраивают самое настоящее буйство, стоит старшему лишь засмеяться. — Хочешь проверить, сколько мы успеем съесть до окончания моей смены? Донхёк закидывает сладость в рот, придвигаясь к Марку настолько близко, что его дыхание многообещающе опаляет губы старшего. — Поехали.

— ☼ —

(Они успевают добраться до пятнадцатой конфеты, обёртка которой падает на пол, присоединяясь к другим четырнадцати, небрежно валяющимся у подножия дивана, когда в дверь начинает ломиться Джено. При этом с уст обычно прилежного, буквально ангелоподобного парня не перестают срываться громкие проклятья. И когда Донхёк выходит из будки, его совершенно не волнует выражение очевидной брезгливости на лице Джено. Он знает, что улыбается слишком широко и удовлетворённо. Знает, что его губы — опухшие и по-блядски красные, на голове — сплошной беспорядок, а на шее расцветают очевидные засосы. Но как он может смущаться в этой ситуации? Правильно, никак. Потому что в телефоне у него — напоминание о свидании через несколько дней, а еще рядом с ним идёт парень, пребывающий в похожем состоянии. Парень, который обнимает его за талию и, хрипло смеясь, притягивает ближе к себе.)