Под разными углами

-…я не дам тебе умереть по собственной дурости! Леонардо смотрит на маленькую женщину, кажущуюся хрупкой ровно до того момента, пока не встретишься с ней взглядом. Пока не окажешься с ней один на один, во власти знающих рук и внимательных глаз. Смотрит, как она бестрепетно запускает сразу три пальца в свежую рану, чтобы помочь сгусткам крови выйти, как меняет железный лоток, потому что предыдущий уже переполнен бинтами, кровью и инструментами. Он чувствует ее руки на своем распухшем, пульсирующем от боли бедре, выдавливающие темную застоявшуюся кровь и скребущие под кожей пальцы, но лишь крепче стискивает зубы, потому что не может не смотреть. Марин действует быстро и почти аккуратно, стараясь не причинять лишней боли. У нее руки музыканта, нож вместо смычка и сухие глаза. Наконец, она выскальзывает из него и небрежно обтирает перчатки обрывком стерильного бинта, не замечая, что бурые пятна покрывают не только руки. Но это еще не конец. Помощников нет — она сама выпроводила всех слабонервных, поэтому чуть медленнее набирает в огромный шприц раствор антисептика и промывает полость, оставшуюся после гематомы. Ногу распирает изнутри так, что хочется кричать и Леонардо все же позволяет себе откинуться на импровизированную подушку и прикрывает глаза, чувствуя, как чуть теплый раствор вытекает из раны парой тонких струек, пока не приходит долгожданное облегчение. Он едва успевает перевести дыхание, прежде чем женщина снова берет в руки шприц. Обезболив участок кожи ниже раны — там, куда не дотянуться пальцами изнутри — она делает еще два небольших надреза для резиновых выпускников и нарезает их прямо на месте из запасных стерильных перчаток, тут же вводя в свежие раны пинцетом. Марин хмурится и нервно кусает губы, но накладывает стерильную повязку без спешки, так, будто пеленает ребенка, а не помогает раненому мутанту: обстоятельно, слой за слоем, почти не путаясь в пальцах. «Такие, как она, — понимает вдруг Леонардо. — Живут очень долго.» Он пропускает мимо ушей большую часть напутственной речи, слишком устав, чтобы вслушиваться в чужие слова. Ее голос дрожит, как никогда не дрожали руки, и это внезапно кажется несусветной глупостью, настолько, что он открывает глаза, чтобы посмотреть на женщину снизу вверх. -…и не вздумай вставать по крайней мере три дня! Если у тебя откроется кровотечение или рана загноится — меня рядом уже не будет. Я не собираюсь оплакивать твой труп, если ты окочуришься по собственной глупости, — раздраженно говорит она, и Леонардо верит. Марин не друг, не враг, не товарищ и ничем им не обязана. Она действительно не будет скорбеть ни по кому из них, и это еще одна причина довериться этому человеку. Леонардо не понаслышке знает, насколько трудно быть честным с самим собой, и поражается такой откровенности. Чем-то она напоминает ему Рафаэля. Он видит, как Док смотрит на его брата: со страхом, недовольством, недоверием… с пониманием. Рафаэль отвечает ей тем же. Лидер мог бы подумать, что их отношения зашли дальше неудачного знакомства и терпеливой антипатии, но знает обоих достаточно хорошо, чтобы понять: все эти недомолвки, ссоры и разговоры одними только глазами… Так ведут себя дикие звери, запертые в одном вольере - драться не хотят, а спиной повернуться не могут. Глаза у Марин красные от усталости, в правом лопнуло сразу несколько капилляров, но ее сил с лихвой хватает на то, чтобы перетащить его на родную кровать на пару с Джонсом. Док еще раз бегло осматривает его перед тем, как уйти, и Леонардо замечает красные полосы, оставленные грубой обметкой ручек носилок, изрезавшие маленькие ладони… Она исчезает за дверью раньше, чем он успевает ляпнуть какую-нибудь глупость. Рафаэль тоже тот еще гордец, но, в отличие от Марин, его брат действительно силен настолько, насколько хочет это показать. Тихий стук в дверь отрывает его от раздумий, и он легко улыбается примостившейся на краю кровати O'Нил. Она все еще немного бледная, но уже непонятно, последствие ли это недавнего обморока, или виной тому события нелегкого дня. Леонардо как в полусне любуется ее отливающими огнем волосами, тонкой кистью, заправляющей за ухо выбившуюся прядь, и живым блеском в глазах — так любуются редким цветком, и, подобно цветку, девушку давно перестали смущать их восхищенные взгляды. Эйприл с улыбкой проводит рукой по «ремням заботы», проверяя, чтобы Леонардо было комфортно, но он не настолько, чтобы тот смог самостоятельно сменить себе постельный режим на что-то более активное, и втягивает его в ненавязчивую беседу. Слова поддержки почти никогда не звучат в открытую, но живое участие и интерес к новому человеку не удержать беседой «ни о чем» и черепаха не препятствует смене темы, не видя ничего плохого в том, чтобы удовлетворить ее любопытство. Эйприл, хоть и видела их новую знакомую впервые, тоже заметила некую напряженность в ее отношениях с братьями, но не подала виду. Сначала. — Леонардо, — тихо зовет она, заботливо отирая его лицо влажным полотенцем. Их боевая подруга пришла на помощь по первому зову и делала все, что в ее силах… Кто же виноват, что Эйприл сейчас оказалась слабее маленькой женщины, не боящейся чужой крови? — Это же та самая Марин, которая помогла вам в прошлый раз? — Да, — Лео находит в себе силы улыбнуться. — Госпожа Доктор не сильно похожа на то, как описал ее Майки… — Совсем не похожа, — соглашается та, бросив задумчивый взгляд в сторону лаборатории, где скрылись Док и Донателло. — Признаться, я представляла ее несколько более… — Мужественной? — Не знаю. Просто, мне казалось, что женщина, осадившая Рафаэля, должна была быть несколько… М, — Эйприл запинается, подбирая подходящее слово. — Стервой? — А разве это не так? — Нет. Не совсем… — О’Нил в задумчивости склоняет голову набок, выбившаяся из-за уха прядь скользит по щеке и ярко вспыхивает в проникающем сквозь полуприкрытую дверь свете из коридора. — Будь она стервой — не упустила бы шанса проехаться по моим умственным способностям, внешности и вообще по всему, к чему можно прицепиться. Она назвала меня дурой, но это было не оскорбление, а, скорее, замечание. — В чем разница? — женская логика каждый раз сбивает его с толку, и этот вечер не был исключением, ведь сам он ничего такого в поведении Марин не заметил. — Ну, оскорбляют, когда хотят задеть твои чувства, а замечания делают, когда это вредит делу. Марин ударила меня по рукам, а потом объяснила, что я делала не так, и показала, как надо. — Действительно… Честно говоря, никогда не обращал на это внимания. Она часто ругается, но всегда объясняет, на что. — Причем делает это мастерски, почти незаметно, — Эйприл лукаво улыбается. — И при этом не читает нотации. — Это был намек, что мне нужно у нее поучиться? — Это был не намек! — у Эйприл красивый голос и смех, и Лидер тоже улыбается, весело фыркая, когда девушка дурашливо брызгает в него водой. — Так что я не удивлена, что она произвела такое впечатление на Рафа. — Может, ты хотела сказать «на Майки»? — переспрашивает Леонардо. — Майки от нее просто в восторге, а на Рафа она именно «произвела впечатление». — Это он тебе сам так сказал? — Не совсем… Ты, наверное, не помнишь, но когда Кейси спросил у твоего брата, правду ли рассказал Микеланджело или приукрасил, тот ответил, что ей можно доверять… — напоминает ему Эйприл, деликатно опустив детали емкой характеристики, данной Доку сорвиголовой. Пусть Леонардо не помнил речь брата дословно, но некоторые обороты все же остались в памяти, так что на обтекаемое описание подруги он лишь усмехнулся. — Честно говоря, я не очень понимаю, откуда он это взял, — смутился Лидер, ещё раз прокручивая в голове события праздника. — Мне она показалась довольно интеллигентной девушкой… С учетом сложившийся ситуации, конечно. Эйприл смотрит на него как-то странно, едва ли не с жалостью. — Леонардо, «интеллигентные девушки» при виде вас падали в обморок или орали так, что разбивались стекла. Ты можешь вспомнить хотя бы одну, которая не побежала звать полицию, а схватилась за биту? — Ну, мы же ввалились в квартиру, где был ее племянник… — Вот именно, — многозначительно протянула О’Нил. — Держу пари, попытайся Вы задержать ее силой или напугай по-настоящему, она бы точно кого-то из вас добила. Ты даже не представляешь, на что способна женщина, защищающая ребенка. Леонардо отчего-то представляет Марин с торчащим из окровавленного бока саем, вцепившуюся в шею Рафаэля зубами и пытающуюся выцарапать ему глаза. Он будто увидел это воочию и содрогнулся — лучше бы и не представлял. — Да, кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду.