Хмурый омен

Стали старше, проще, грустнее. У него улыбка всегда одинаковая, с тех лет сохранилась — губы свои искусанные разлепляет, клыки на показ, морщинок вокруг глаз почти невидно. В пьяном бреду просил его улыбнуться на камеру — смазанная фотка, где он растрепанный, пьяный, красный от водки, взгляд чуть выше камеры, тебе в лицо, красивый. Каждый раз себе обещаешь удалить — не удаляешь. Каждый раз пытаешься быстрее промотать — но все равно зацепляешь его образ, рассматриваешь. Раньше сам улыбался, глядя на такого Славу. Больше не улыбаешься.

***

Он куртку скидывает прямо так, даже не отряхнув, вешает на крючок, но та падает — и хуй с ней, хуй с ней. Он говорит, что просто мимо шёл, а сам запыхавшийся, уставший. Он говорит: «Ты не против?». Ты не против. Ложь густой патокой в разговоре — во спасение ваших невинных душ.

***

Вы курите на балконе, и ты берёшь третью, не волнуешься, конечно, просто привычка — рядом с ним, подле него. Выдыхаешь дым прямо в лицо — его глаза бы не видеть. Никогда бы не видеть. Полумертвыми гнойными червями в голове копошатся мысли о том, что это должно закончится. Вот прямо сейчас скажешь ему: «Хорош. Прекращай. Нельзя так больше». Ты поворачиваешься к нему, бычок на улицу выбрасываешь, подбираешь слова правильные — а потом взглядами встречаетесь. — Что? — Ничего, — голос хрипит предательски. Никогда бы его глаз не видеть. Червей дождевых пополам лопатой рубишь.

***

А что спросить у него? «Уверен?» «Может не надо?» «Ты же и так наркоман конченый, ты же загнешься прямо здесь, у меня на диване.» Ты ему не мамочка. Вертишь мысли по порочному кругу, пока он из сумки достаёт шприцы, ампулы и жгут — жгут из ремня. Ты ему на др такой подарил. «Похожий», — говоришь ты себе. «Я к этому не имею отношения», — говоришь ты себе. «Погоди, дай нормально затяну», — говоришь ты ему. Он улыбается, протягивает тебе ремень. Тот самый, тогда думал в магазине полчаса, какой ему понравится, ты запомнил навсегда. В руке не жгут — петля. Он просит — и ты его персональный палач. Каждый вечер. Каждый месяц. Который год.

***

Когда началось ты не помнишь. Первый раз ты стираешь из памяти, потому что уверен — виноват. Ты виноват. Слава — дитё малое, ты бы его за локоть придержал, ты бы его отвел в сторонку, ты бы на него хоть просто посмотрел — и все хорошо было бы, честно. Только ты этого не сделал. А теперь поздно менять все. Врешь себе, хитришь, сам себе не доверишься никогда. А он доверяет. И из шприца воздух осторожно выпускает.

***

Игла жалит его в сгиб правой — на левой всё мироточит, укусами исходится вплоть до кисти, колодцами сине-черными пестрит. — Введи, рука дрожит. У тебя не дрожат как будто. Хочется вырвать шприц, отсосать яд из укуса паршивой змеи, вылечить его, обезопасить. Ты смотришь в глаза его и надавливаешь на поршень. Он улыбается — тебе, тебе, ласково, искренне, тепло, и ты на мгновение видишь его снова простым одноклассником, в свете ламп накаливания, в снегу около курилки после уроков, на хате около окна. Он обмякает, голову на плечо твоё роняет. Придерживаешь, до дивана практически дотаскиваешь. Падаете вместе.

***

— Ты красивый очень. Вот сейчас. Он лежит, запрокинув на тебя ноги, — врешь, сам его палки худые на колени к себе положил, — и говорит. Много и несвязанно, больше в абстракции, иногда руками машет в воздухе — и тут же их роняет безвольно. — Я тогда думал, что умру. Потом твою руку нащупал. Перед глазами — тёмное место, год или два назад, он — пьяный, жалкий, лицо заплыло от слез, он — держится за тебя, будто только ты можешь его вытащить, и ты знаешь, что так и есть. — Давай покурим. Пожалуйста. Останавливаетесь, ему в зубы сигарету суешь, прикуриваешь, держишь, держишь, держишь, он же упадёт, прямо сюда, на февральский мокрый асфальт — и распадется тысячью осколков, блестящих и острых, тонких. Держишь. Он покачивается, кажется, что ветер подует — его за собой унесет, от тебя. Он молчит, потому что устал говорить. А потом в пустоту улицы выдыхает: — У меня нет уже никого, кроме тебя. Один ты остался, Вань. И смеётся надрывно, истерично, задыхаясь. После этого ты всю ночь на балконе курил. Просто сидел, даже не пил. Ты бы выл, локти кусал, плакал, как девчонка. Но тебе было не больно. Просто пусто. Потому что это была правда. Потому что у тебя тоже больше никого не осталось.

***

Пальцы его тонкими лапками паука крепко хватают твоё запястье. Сжимают до побеления кончиков пальцев. Он смотрит на тебя страшно, зрачки узкие, взгляд кошачий, но он все ещё вмазанный, тягучий, женственно-плавный. Шепчет что-то пересохшими губами, и ты нагибаешься над ним, одной рукой в подлокотник упираешься, рубашкой практически прикасаешься к его старой толстовке, живот к животу. — Ваня, Ваня, Ваня — он в опиатной мечте шепчет твоё имя и от этого удушливо-стыдно, будто накрыло душным и влажным, будто увидел первый раз фильм для взрослых, неприятный узел в районе живота стягивается сильно, чувствуешь, как против воли краснеешь, но зачем — непонятно, чувства и мысли переплетаются, черви в соленой воде извиваются как бешеные, и будь ты тоже на кайфе — ты бы прислушался, нырнул с головой под мокрое одеяло, дал бы рукам Славы обвить твою шею, тыкаться губами в разгоряченную кожу, будто слепой котёнок, отпустил себя бы. Нельзя. Смотришь на него. Дрожащей рукой с мокрого лба непослушную челку убираешь. Наш Славик. Не твой. Наш знакомый, приятель, кореш. Не твой. — Я люблю тебя. — Я тоже, братан, я тоже. — Не так, — он отводит свой взгляд и тебе легче. На пару секунд. Буквально скатываешься с него, с дивана, пытаешься убежать, шатаясь, неровным шагом идёшь на кухню тёмную. Неправильно. И стыдно — от того, что знаешь и нихуя для него не сделаешь. Пока пьёшь воду большими глотками, вспоминаешь глупый концерт, девушку Славы, убежавшую куда-то от вас, самого Славика, фиолетового, красного, зелёного, бесконечно юного и пьяного. Вы вместе прыгаете под долбящий по ушам бит, он орёт тебе в ухо слова незнакомой песни, а потом целует в уголок губ, неловко, почти нежно, по-детски, проводя пересохшими губами по щеке больше. И от этого не возникает мерзости, ощущения пидорства, все так, как нужно, все на своих местах, и он — весёлый и лёгкий, — все, что тебе в жизни принадлежит.

***

Закуриваешь прямо на кухне, похуй уже. Удавиться бы — да не можешь. Пообещал ему, что сына назовёшь Славяном. Пообещал, что рядом будешь. «Вот моё плечо, дядь. А все моё — твое». Когда там, в одиннадцатом, угорали по собачьему кайфу, ты его страховал сзади, руки на талии, шепчешь в ухо: «На меня только падай, все нормально, на меня», смотрел на его губы синеющие — и хотел уже тогда сказать: «Хватит. Посмеялись и хватит. Не надо, Слав». Не сказал. Просто наготове был. Винишь себя. За все это вообще. Слышишь в гостиной он шумит, тушишь в раковине бычок и назад приходишь. Он завалился, задремал вроде. Думаешь уйти спать в комнату, но это дохлый номер, лучше уж рядом, под боком, и ты его двигаешь немного, ложишься к спине. Руку закидываешь на него и вроде все на своих местах. Как надо. Как было. Спасти ты его не успел — побоялся. Теперь ты следуешь за ним на дно. Он ворочается, вздрагивает, хрипит что-то. Шепчешь ему на ухо: — Всё в порядке, я тебя держу. Он поворачивается к тебе, и вроде плачет. А ты смотришь на засос на его шее. Ты его не любишь так, как ему надо. Но пытаешься изо всех сил. Получается на редкость хуево. И нет смысла его держать — падаете вы вместе.