Вопросы полового воспитания

      В прихожей со звонким щелчком захлопывается дверь, и Чимин, улыбаясь, откладывает полотенце в сторону. Он спешит тут же из кухни, шаркая по новому паркету тапочками — Чонгук, вероятно, ещё пожурит его за это.              Тем не менее, счастливый, он появляется в дверном проёме коридора, с прикушенной губой наблюдая за двумя самыми главными мужчинами в своей жизни. Чонгук на корточках пытается справиться с застёжкой на зимней курточке своего сына, а тот нисколько ему в этом не помогает, размахивая в воздухе, очевидно, новенькой пожарной машиной. Юнхён тут же замечает Чимина, начиная ещё и припрыгивать на месте, хлопая в ладоши, из-за чего машинка тут же падает из его рук, попадая прямо на макушку справившемуся-таки с замком Чонгуку. Тот шипит естественно, подхватывая ребёнка на руки и легко щекоча.              — Папа, ну пусти! Я хочу показать папочке машину, котоую ты мне купил, — верещит тут же Юнхён, протягивая свои маленькие ручки в сторону Чимина.              — Которую, родной. Р-р-р, — умилительно поправляет его Чимин, подходя к мужу и помогая ему раздеть слишком вертлявого ребёнка.              — Котоую.              — Которую.              — Котоую.              — Молодец, морковка, — хихикает тихо себе под нос Чонгук, благодаря помощи Чимина и сам успевший раздеться. Он берёт небольшую ладошку сына в руку и идёт с ним в сторону детской, а муж его пока быстро целует в щёку, говоря мягко, что будет ждать их на кухне. Во всём доме восхитительно пахнет приготовленным им ужином, поэтому у только что прибывших с улицы тут же начинают урчать животы.              — Кушать, кушать! — живо отзывается Юнхён, но Чонгук лишь качает раздосадовано головой.              — Нет, морковка, сначала переодеваться и мыть ручки, а потом уже кушать.              Чимин, подпирающий дверной косяк кухни своим плечом, чувствует, как по его спине бегут крупные мурашки, и улыбается невольно.              Юнхён с ними уже три с половиной года, а картина всё равно трогает его, как в первый раз. Он помнит блестящие, широко раскрытые глаза своего мужа, впервые глядящего на их полугодовалого малыша; помнит, как у тогда ещё совсем молодого Чонгука дрожали руки, когда он впервые решился взять к себе улыбающегося ему широко и ярко своей беззубой улыбкой Юнхёна; как осторожно и трепетно он прижимал маленькую с редкими, тёмными волосиками голову к своей груди и как долго потом ещё плакал на чиминовской, благодаря за всё, что приходило в голову, целуя и обнимая по-прежнему трясущимися руками.              И вот, спустя десятки бессонных ночей, несколько нетвёрдых, первых шагов, прорезавшиеся первые зубики, споры по поводу яслей, и садика, и выбора обоев в детскую, они сидят своим маленьким миром на кухне, наслаждаясь тёплым ужином и рассказом про неуклюжую уточку, который Юнхён придумывает буквально на ходу, уже и не верится, что может быть как-то по-другому.              

* * *

      — «… Говорят, если хочешь иметь сильные корни, нужно вырасти в боли и испытаниях!», — заканчивает читать Чонгук и откладывает книжку на небольшую полочку к остальным цветастым корешкам. Они с Юнхёном сидят в кресле-мешке, и мальчик, увлечённо слушавший отца, играется с ушками своего любимого белого кролика. К читальному клубу присоединяется и Чимин, недовольно упирающий руки в бока и с долей укора глядящий на своего мужа.              — Чонгук, я не думаю, что «Две сосны» — идеальная сказка на ночь для четырёхлетнего ребёнка. Тебе самому-то в детстве что читали? — Чимин проводит ласково ладонью по лбу откинувшего голову на широкую отцовскую грудь малыша. Чонгук улыбается своей по-прежнему очаровательной, чуть застенчивой улыбкой и подмигивает.              — Нотации. «Чонгуки, ложись спать» или «Чонгуки, мы тебя обратно в капусту завернём, если сейчас же не ляжешь в кровать».              Чимин смеётся звонко, и Юнхён тут же подхватывает настроение своего папочки, разворачиваясь в крепких руках Чонгука и начиная игриво его щекотать. Тот, дёрнувшись, сползает на пол, утягивая за лодыжку и мужа с собой. Взрослые, подхватившие какой-то странный, детский азарт, начинают дурачиться на полу, по-прежнему следя за сохранностью своего сына, но и не переставая друг друга щекотать, пощипывать и опрокидывать на мягкий, ворсистый ковёр.              Правда, весь день пахавшие на работе отцы очень быстро выдыхаются, складываясь чуть расползшимся бутербродом на полу, а отдохнувший на тихом часе Юнхён вскарабкивается на них и с победным «юху» поднимает белого кролика в воздух.              — Победа за к’оликом!              Чонгук пихает игриво Чимина в бок:              — Слышал, победа за кроликом, — и смеётся чуть хрипловато из-за сбившегося дыхания, когда муж закатывает устало глаза и целует быстро его растянутый в улыбке рот.              Юнхён аккуратно спрыгивает с пап и, направляясь к кровати, шепчет доверительно игрушке в большое ухо:              — Давай, мистэ Чо, мы поскоее ляжем, чтобы папочки нас тоже поцеловали.              У Чимина очень сильно сжимается сердце в груди от слов сына, и он, не выдержав, утыкается носом в шею Чонгука, буквально рёбрами чувствуя, как сердцебиение любимого мужа сбивается с ритма, чтобы забиться в более быстром и хаотичном. Им больши́х сил требуется, чтобы встать с пола и подойти к детской кроватке, где деловитый Юнхён уже уложил мистера Чо мордочкой к стенке («потому что он боится спать у к’ая»). Чимин ерошит тёмные волосы сына и целует его крепко в лобик, в носик, в обе щёчки и уже выпяченные для «контольного поцелуйчика» губки.              Малыш смеётся довольно, посылая любимому папочке ещё и воздушный поцелуй, только поймав который, Чимин позволяет себе развернуться и начать собирать раскиданные по полу игрушки. Он как раз берёт в руки стакан с недопитым молоком и делает короткий глоток, слыша вопрос, который никак не мог ожидать от четырёхлетнего ребёнка.              — Пап, а что такое секс? — тем временем невинно интересуется Юнхён, глядя своими огромными, оленьими глазами на застывшего над ним Чонгука. Сбоку Чимин давится тем самым молоком и, судорожно поставив стакан обратно на прикроватную тумбочку, пытается откашляться. Чонгук в ужасе, в ступоре, в каком-то вакууме из параллельной вселенной. Мысли мечутся между желанием помочь задыхающемуся мужу и побежать разыскивать того умника, который вообще сообщил его маленькому сыну такое слово.              Чимин с Чонгуком молча переглядываются, оба белые, как ночная рубашечка Юнхёна. Самый старший соображает быстрее — он кладёт ладонь на чонгуковское плечо и, нервно хихикнув, хрипит:              — Ну, вперёд, Мистер-я-знаю-толк-в-воспитании, объясни своему сыну, что такое с… ну ты понял.              И быстро скрывается за дверью детской. Чонгук придумывает примерно сто и одно наказание ему за это и, скрипя зубами, переводит взгляд на мальчика, беззаботно играющего с его нервно вспотевшей ладонью.              — Понимаешь, морковка, — начинает он, голос звучит слишком высоко в сравнении с обычным. Юнхён, естественно, обращает свой заинтересованный взгляд на отца, даже присаживаясь в кровати.              Дети в дошкольном возрасте очень любознательны, твердили статьи из журналов по родительскому мастерству, которые тоннами скупал Чимин; повышенный интерес к открытию для себя мира человеческих отношений — совершенно нормальное явление, уверяли они же. Однако что-то Чонгуку подсказывает, что вот этот конкретно вопрос — ненормальное явление. Не для его отцовства точно.              — Секс — очень непростая вещь, — Чонгук чувствует, что в комнате становится как-то слишком жарко, и судорожно вспоминает, не было ли у него похожего разговора с отцом в детстве. К его удивлению — не было. Познакомившись со своим первым утренним стояком, он почти в тот же вечер набрёл на спрятанные порно-журналы брата, и там уже наглядно объяснялось всё, с картинками и примерами. Но ему было четырнадцать! Ровно на десять лет больше, чем его сыну. Господь.              — Непостая? — удивляется Юнхён и прикусывает задумчиво нижнюю губу — привычка, которая перешла к нему от Чимина.              — Непростая. Это, понимаешь, такой себе… танец, — ляпает он первую более-менее приличную метафору, что приходит ему в голову. Юнхён тут же оживляется весь, поднося сложенные вместе ручки к груди и удивлённо открывая рот. — Танец, который ты можешь танцевать только с очень особенным человеком.              Молодец, Чон Чонгук. Десять из десяти. Отец года просто. Предатель Чимин не заслуживает себе такого гениального мужа.              Чонгук и дальше бы продолжал мысленно воспевать себя как самого великого героя, спасшего минимум половину населения Земли, если бы не неожиданный детский возглас, бросивший его лицом прямо в землю с высоты того самого пьедестала, на который он себя успел возвести:              — Тогда, я хочу секс с папой и папочкой! Потому что они самые-самые особенные люди для меня!              Воодушевлённый своей идеей, мальчик даже вскакивает на ноги, начиная прыгать на месте и обнимать за шею застывшего и побледневшего Чонгука. Меньше, чем через секунду в детскую вваливается возмущённый и красный как рак Чимин.              — Чон Чонгук! Что ты… Боже мой, — мужчина проводит раскрытыми ладонями по лицу и спешит к кроватке, присаживаясь с другой стороны от сына и утягивая его к себе на колени, — понимаешь, родной, папа немного не так выразился.              Чонгук ёжится весь от колючего взгляда мужа.              — Во-первых, детям ещё очень рано о таких танцах знать, — очередной, полный недовольства взгляд, — а во-вторых, с родственниками так танцевать нельзя.              Чимин отстраняется, заглядывая в закрывающиеся от усталости глаза Юнхёна. Малыш встаёт с его колен и целует поочерёдно щёки своих родителей.              — Понял, — говорит он с кивком головы и забирается обратно под Одеялку, прикрывая глаза и слабо улыбаясь, — тогда, когда я выасту, у меня обязательно будет секс с мистэом Чо, потому что я его тоже люблю и он не мой одственник.              Привставший было Чимин, садится обратно, закатывая глаза к потолку и мысленно ревя белугой.              — Морковка, — сипло зовёт Чонгук, — а откуда ты вообще это слово взял?              — Чонмин-хён сказал, — сонно бормочет в ответ ребёнок и, кажется, засыпает окончательно, переворачиваясь на бочок и прижимая к себе игрушечного кролика.              Чонмин, шестилетний ребёнок Юнги и Тэхёна, с лёгкой руки последнего вполне может и не такому слову научить. Чонгук с Чимином переглядываются и, погасив основной свет и оставив только ночник «звёздное небо» работающим, выходят из комнаты. До своей собственной идут в полной тишине, а уже в спальне валятся на кровать от смеха. Больше истерического, но все равно живого и чистого.              Чонгук подминает под себя мужа, заглядывая влюблённо в его глаза и быстро целуя в улыбающиеся губы.              — Я так боялся, что начну нести какую-нибудь чушь про пестики и тычинки. Дети в наше время слишком быстро растут, — фыркает он в светлую Чиминову шею и берёт его за руку, поднося её к лицу тыльной стороной и мягко целуя.              — Ну, в целом, ты справился неплохо, — шёпотом отвечает Чимин и обнимает крепкую шею, притягивая ближе к себе. Чонгук не сопротивляется, пряча прохладные ладони под домашней футболкой старшего и считая кончиками пальцев выступающие кольца рёбер.              — Спасибо, — подмигивает. Губы так резко спускаются к губам Чимина, что тот даже дёргается, почувствовав жар опалившего рот дыхания. — Потанцуем?              Спутавшись руками и ногами накрепко, оба смеются счастливо, но в этот раз тише, чтобы не разбудить Юнхёна, мирно сопящего в своего мистера Чо.                            Бонус (четырнадцать лет спустя)              — Юнхён, родной, может, всё же поешь перед выходом? — взволнованно предлагает Чимин, стоя в прихожей со сложенными на груди руками и висящим на плече полотенцем.              — Не, пап, я там уже поем, — беззаботно отвечает парень, ероша и без того находящиеся в беспорядке волосы, и закидывает свой рюкзак на спину, в последний раз проверяя карманы на наличие ключей и телефона.              — Куда это ты намылился, морковка? — спрашивает шутливо вышедший из кабинета Чонгук. Он тут же подходит к мужу и, приобняв за талию, целует его в висок.              — К Чонмину.              — Зачем? — хмурится Чонгук, на что сын его лишь беспечно пожимает плечами, подмигнув.              — А у нас с ним танец намечается, — и выскакивает, хохоча, прежде чем его родители успевают опомниться. Те стоят еле живые.              Через пару долгих минут весь дом сотрясает резкий чонгуковский рёв:              — Ну я этому засранцу!!!