Молочные реки, кисельные берега

Огромные железные ворота приветствуют Чонгука едва слышным скрипом, когда он несмело толкает их от себя, тут же опуская голову от смущения — за порогом его, оказывается, уже ждали. Две девушки, совсем молодые, опрятные, дарят ему дежурные улыбки и просят следовать за ними. Чонгук растеряно оборачивается на свою старенькую шевроле блейзер, оставленную на обочине, но послушно шагает вперед. Перед глазами маячат синие юбки и мелкий гравий, и хочется плакать. В доме все по-старому: бежевые обои, свежие цветы в узких вазах, запах жасмина. Одна из девушек приглашает его подняться на второй этаж, и пока он преодолевает ступеньку за ступенькой, Чонгук успевает заметить мрачного Сокджина на диване внизу. — Сюда, — просят его, словно он здесь впервые, открывая дверь в крайнюю на этаже комнату. За дубовым столом — нотариус, на кровати — тетя, в дверях все еще Чонгук. Он здоровается, тихо, ступает внутрь, тут же находя себе стул. Мужчина в очках его о чем-то спрашивает, кивает, пишет, кивает, спрашивает, дает толстую синюю ручку, опять кивает. В животе крутит что-то отвратное, как и в груди, как и в глотке. Его оставляют наедине с аджумой, практически прозрачной и усохшей, но открывшей ради него глаза. Чонгук берет ее за руку, кусает губы, пока жасминовый аромат, усилившийся в комнате, не приедается, спрашивает: — Почему я? — Не будь глупцом, — беззубо улыбается женщина. — Кто, если не ты? В тот вечер он остается в соседней комнате на кушетке, игнорируя огромную кровать, остается и на следующий, а потом и оставаться не надо — дом становится его. Он плачет днем, пока оформляет документы, плачет, оттирая собственноручно и так чистые полы в комнате тети, но утром в день похорон не роняет ни слезинки. Его фотографируют. Какие-то люди в черном и белом снуют вокруг надоедливыми стрекозами, выпаливают ненужные ему соболезнования, что-то причитают. Чонгук не запоминает никого, но всю дорогу обратно не может отпустить ладонь притихшего Сокджина, отстраненно смотрящего в окно. Он ничего не меняет. Не просит никого съехать, никого не увольняет, ни на чем не настаивает. Неделю слоняется по дому серой тенью, отказываясь от завтрака в виде пережаренных тостов, но послушно играется с детьми, когда те натыкаются на него. Их здесь осталось всего двое — пятилетние Тэгык и Сынги, и Чонгук соврет, если скажет, что это не расстраивает. Раньше, когда тетя была молода, а ее муж все еще был жив, они брали под свое крыло намного больше детей. — Нам очень повезло, что Юнги такой хороший адвокат, — говорит ему хен спустя месяц, пока они вдвоем кормят мальчиков на кухне. — Так они не заберут их? — волнуется Чонгук совершенно искренне. — Нет, — качает головой Сокджин. — Пока что. Они будут проверять нас время от времени. Ты должен будешь обо всем позаботиться, знаешь? Чонгук знает. Единственный знает, и потому, наверное, и оказывается тем, на ком остановилась тетя. Его не любили больше, но любили наравне со всеми, и он за это благодарен — но в итоге вот он здесь, с кучей документов и обязанностей, пока остальные его братья продолжают жить дальше. Достаточно быстро он продает тетин минивэн, не представляющий теперь практической пользы — двое мальчиков прекрасно умещаются и в его потрепанной годами машине после покупки специальных кресел. Тэгыку больше нравится спереди, но он не капризничает, оказавшись сзади — Чонгук объясняет ему, как нехорошо бросать брата. Мальчики что-то обсуждают, пока они едут — очень по-детски непосредственно, искренне, но тут же затихают, когда он отвечает на телефон. — Да, — вздыхает Чонгук, — не волнуйся, я присмотрю за ними. Он сворачивает к торговому центру в огромном здании и сигналит какой-то растерянной девушке. Сынги весело смеется, услышав громкий звук, и Чонгук не может на это не улыбнуться. Ему очень комфортно вот так. Они долго едят рис и мясо, долго рассказывают Чонгуку о своих друзьях в конце улицы, а потом долго плачут. — Это всего на три дня, правда, — обещает Чонгук, вытирая их маленькие щечки от влаги. — Я привезу вам огромных роботов и плюшевых собак. — Настоящих, — выпячивает губу Тэгык. — Роботов? — Собак, па, — хихикает Сынги. — Но я, — краснеет Чонгук, абсолютно, совсем-совсем, неготовый к такому, — я… — У вас очаровательные дети, — улыбается ему растрепанный и промокший парень. Улыбается широко и приятно, и пока Чонгук смотрит на его влажные волосы, садится на корточки рядом с ребятами. — Я Тэхен. Можете звать меня хеном, если ваш папа не против. Я здесь присяду? А то все занято. Чонгук кивает, ошарашенно хлопая глазами, пока незнакомый паренек пытается вытереть волосы бумажной салфеткой. С него по-настоящему течет — ливень на улице был одной из причин, почему они не отправились в парк, но у них, в отличие от Тэхена, хотя бы был зонт. Вода вокруг парня все прибавляется, и Чонгук не может сдержать свою старую привычку — лезет в рюкзак, ища полотенце, которым обычно вытирает мальчикам лица; не самое идеальное решение, но по загоревшимся глазам Тэхена кажется, что и этого достаточно. — Почему ты без зонта, хен? — хмурит бровки Тэгык. — Чонгуки-хен говорит, что так можно заболеть. — Ох, он прав, — интенсивно кивает Тэхен, — но, к сожалению, у меня нет своего Чонгуки-хена, чтобы говорить такое. — Тогда наш хен мог бы забрать тебя к нам, — очаровательно надув щеки, предлагает Сынги. Чонгук ничего не может с собой поделать — краснеет, совсем незаметно, кончиками ушей, отводит взгляд в сторону. Он все еще такой же неловкий в свои двадцать, и новые люди для него пока трудный шаг, но мальчишек это, кажется, не волнует. — Что ж, я подумаю, — трет уже сухой рукой подбородок Тэхен. — А что это за хен такой? Тэгык совсем не по-детски выгибает бровь (ведь Юнги же научил, зараза) и пальчиком тыкает в сторону притихшего Чонгука. Тот только и может, что помешивать свой давно остывший чай, пока мысли мечутся между обычным бегством и бегством более продуманным. — Так он ваш папа или хен? — не понимает парень, но мальчики лишь неуверенно переглядываются. Чонгук же все-таки начинает пить напиток (лишь бы чем-нибудь занять рот), но Тэхен понимает этот его маневр, а потому с хитринкой в глазах ждет. — Так что, Чонгук-щи? Взгляд, которым его буравят Сынги и Тэгык, дает Чонгуку понять, как много для них значат его слова, какими бы они не были — и он говорит, все еще смущенный и тронутый тем, что его назвали отцом, и все еще напуганный этим же. Сокджин посмеется, когда он расскажет ему. — Я и папа, и хен. Тэхен покупает им всем мороженое — клубничное для мальчишек и шоколадное для них двоих. Чонгук пытается вернуть ему деньги, но парень шлепает Чона по рукам и просит не обижать его. Он совершенно потрясающий: тактично не уточняет, кем же они все приходятся друг другу, но составляет им компанию до тех пор, пока на улице моросит дождь, и не бросает даже тогда, когда он заканчивается. Он уверяет, что совершенно свободен этим вечером, и что его сосед, мучающий его всю прошлую неделю, спокойно побудет в одиночестве. — Мы начали жить вместе еще со времен университета, — рассказывает парень, — но вот теперь вроде и работаем, а денег все еще слишком мало, чтобы купить собственное жилье. Чонгук понимающе хмыкает и рассказывает, что до прошлого месяца снимал квартиру в Итевоне лишь потому, что жить среди кучи сумасшедших иностранцев было намного дешевле, чем в центре Сеула. Тэхен завидует, ведь ему это кажется прекрасным местом для новых знакомств, а Чонгук слишком смущен его рукой на своем плече, чтобы отрицать что-то. Сынги выпрашивает все-таки прогулку у реки Хан, и Тэхен просит мальчика пообещать, что тогда он будет весь вечер слушаться своего папу. — Я бы и так слушался, — дует губы Сынги, но обещает, протягивая Чонгуку мизинчик. Пока ботинки всех четверых промокают от влажной травы и притаившихся луж, Тэхен извиняется, что навязался, но уйти не пытается — рассказывает и спрашивает, спрашивает и рассказывает. Так Чонгук узнает, что парень его старше (о, ты тоже можешь называть меня хеном, Чонгук~а!), работает в агентстве по недвижимости и совершенно не переносит морепродукты. «Как-то раз я чуть не умер от креветки! — уверяет Ким. — Она встала у меня в горле и не хотела выходить». Чонгук смеется и рассказывает в ответ, как подавился куриной ножкой, пока ел, читая манхву на кровати. Рассказывает и о своей работе фотографом на полставки в Hankyoreh, и о временном неоплачиваемом отпуске. — Но как же ты… — волнуется Тэхен. — Извини, но вам всего хватает? Сначала Чонгук не понимает, а потом грустно усмехается: — Если бы мы жили на деньги с моей работы, то на походы в кафе мы набрать не смогли бы. Так они это и откладывают, заминают, отвлекаясь на уставших и замерзших детей. Чонгук ругает их за молчание о промокших ногах, но тут же тушуется, когда Тэхен уличает его в том же. Когда они возвращаются к припаркованной машине, хен пытается безуспешно вызвать такси — денег на счету у него не оказывается, и он ворчит что-то о глупом Чимине. — Одолжишь мне телефон? — просит Тэхен, но Чонгук качает головой. — Я подвезу тебя. Никакие отговорки не срабатывают, и они оказываются в чонгуковой шевроле, пропахшей жасминовым ароматизатором, подаренным ему тетей вместе с машиной — единственной, которую он согласился принять — как бы не были богаты его опекуны, он так и не смог смириться с этим, застрявший частью сердца в мрачном приюте. Тэхен помогает ему усадить детей, хихикая над стопкой манхвы и комиксов под сиденьями, которую Чонгук пытался от него незаметно спрятать. Из-за Тэхена они делают приличный круг, но задремавших Тэгыка и Сынги это не волнует, а значит Чонгук не беспокоится тоже. Старший при этом все равно чувствует себя не в своей тарелке — впервые за знакомство поменявшись с Чоном ролями, он ерзает на месте и теребит ремень безопасности. Когда приходит время выходить, он неуверенно спрашивает: — Могу я увидеться с вами вновь? И звучит это почему-то так отчаянно, что даже если Чонгуку не нравилась бы эта идея, он согласился бы. Но в том-то и дело, что Чонгуку она до безобразия нравится. — Конечно, хен. Но отъезжает он, так и не спросив номера телефона, оставляя на обочине сникшего Тэхена, уверенного, что все он понял правильно и навязываться все-таки было слишком глупо. Сокджин целует его на прощание в щеку, совсем как в детстве, и просит возвращаться скорее, потому что одному ему справиться будет слишком. Палец Чонгука указывает ему на полный дом прислуги, а затем тут же, предугадывая возмущения хена, и на подъехавшее такси с Юнги-хеном. — Как ты мог, — голосит старший вслед Чонгуку. — И это твоя благодарность? — Не психуй, дорогуша, — хлопает его по спине Юнги. — Мы отлично проведем время. Но кто действительно отлично его проводит — это Чонгук, впервые после смерти аджумы взявший в руки фотоаппарат. Он управляется даже быстрее, чем планировал: посещает несколько людей, пару мест и покупает метровых дорогущих роботов с красными глазами. Обратно из Тэгу он едет на поезде, решая насладиться последними минутами покоя и садясь напротив нескладного паренька в кофте той же фирмы, что носил Тэхен. Чонгука это заставляет нелогично давить улыбку и отводить взгляд. Вот же. Тэгык с Сынги снова встречают его радостным «папа», и теперь-то Чонгук оказывается готов, целует их в макушки и дарит подарки, краснея больше не от смущения, а от счастья. — А щеночки? — привычно вскидывает бровь Тэгык, заглядывая Чонгуку за спину, но там никого, конечно же, не оказывается. — Помните Тэхен-хена? — удостоверяется Чон. — Мне кажется, он обидится на нас, если мы не позовем его выбирать с нами собачку. Одну. Дети, и ненадеющиеся на животное в самом деле, тут же лезут к Чонгуку обниматься, а потом бегут за своими шапками и куртками, забывая игрушки в коридоре на полу. — Даже не зайдешь? — ворчит Юнги, когда видит, как Чонгук в спешке дожевывает маковую булочку. — Только вернулся и уже куда-то намылился. И что за Тэхен-хен такой, ради которого ты им даже собаку покупаешь, а? Нашел детям мамочку? — Нет, он просто, — смущенно бурчит Чонгук, — хороший. Хороший Тэхен им долго не открывает, и Гук даже начинает сомневаться, а правильно ли он запомнил номер квартиры, сказанный ему скорее по привычке, чем специально, но старший все-таки появляется. Заспанный, в большом махровом халате и с отпечатком подушки на щеке, он заставляет Чонгука улыбаться шире, чем когда-либо прежде. — Мы за тобой, хен, — серьезно говорит Тэгык, — потому что папа сказал, что без тебя никак. — И мы тоже так думаем, — подтверждает его слова Сынги, уже успевший проскользнуть в чужую квартиру. Тэхен растеряно хлопает длинными ресницами и пытается посильнее запахнуть халат, под которым, очевидно, совсем ничего нет. Он так и не догадывается спросить, куда его собираются украсть, но приглашает гостей подождать на кухне, совершенно забывая о готовящем там Чимине. Пак детям только радуется, а вот на Чонгука смотрит немного недобро, что тот стойко игнорирует, увлеченный рассматриванием фотографий на холодильнике. — Хен, пирожные, — командует Сынги, пихая Чонгука в бедро, когда Тэхен присоединяется к ним на кухне и предлагает чаю. Чон хлопает себя по лбу и бежит в машину, где и оставил все презентованное Сокджином сладкое. Пока он мотается, Чимин спрашивает у мальчиков, кем же им все-таки приходится Чонгук. — Он стал нашим братиком, когда нас забрали из того места, — не скрывает Сынги, — но когда тетя ушла за дядей, нас отдали ему, и теперь он наш папа. Так нам хены сказали. — И много у вас с Чонгуком еще братиков? — пораженно выдыхает Тэхен. — Сокджин-хен, Юнги-хен, Хосок-хен и Намджун-хен, — перечисляет Сынги, загибая пухлые пальчики. — Но Хосок-хен и Намджун-хен сейчас там. — Где? — немного напуганно уточняет Чимин. — В Америке они, — хмыкает вернувшийся Чонгук, совсем не удивленный такому допросу. — Что-то там продают. Сладкое дети едят с удовольствием, а вот их хены смущенно молчат в кружки, чувствуя себя жутко неловко. Но стоит им только покинуть квартиру, как Тэхена прорывает — он оказывается давно мечтает о щеночке, маленьком-маленьком и чтобы обязательно с глазами-бусинками и большими бровями. Чонгук с его описания лишь смеется, не представляя себе эдакое чудовище, пока в магазине не натыкается на такое взглядом. Тэхен порывается утащить щенка к себе, а мальчикам предлагает купить другого, но Тэгык очень по-взрослому (опять это влияние Юнги) напоминает ему, что в их доме Ентану будет лучше, чем в маленькой квартире. — А ты, хен, можешь его хоть каждый день навещать, — светится Сынги. — Правда? — Правда. Чонгук снова подвозит хена до дома, снова не спрашивает номер, но в этот раз обещает заехать завтра. И заезжает, без мальчиков, но с огромным тортом и пакетом китайской еды, приглашая в гости. — Все очень хотят с тобой познакомиться. Тэхена это не пугает — он довольно общительный и, как ему говорили, приятный, но футболку поприличнее он все же надевает, вызывая у Чонгука ехидную улыбку. Почему именно такую, Ким понимает только когда колымага Чона (девяносто пятый год все-таки!) останавливается у шикарного особняка, совсем не вяжущегося ни с футболкой Тэхена, ни с машиной Чонгука. — Ты не шутишь? — сглатывает Тэхен, когда Чонгук все-таки минует ворота и отдает свои покупки молодой девушке, ожидающей у двери. — Не-а. На них налетает клубок из детей, собаки и потрепанного Юнги-хена, почему-то только в одном тапке, но, в целом, все проходит неплохо. Тэхен даже расслабляется к концу дня, когда Сокджин порывается показать ему детские фото Чонгука. — Ты же наш будущий зять, — аргументирует это он. — Чего? — хлопает Тэхен глазами, пока Чонгук, сгорая от стыда, пытается незаметно ударить Сокджина под зад. Незаметно не выходит, но синяк остается. Бинго. Намджун и Хосок возвращаются через неделю и тут же требуют их познакомить и с пассией Чонгука, и с его соседом. Ради такого дела старший Чон бронирует столик в ресторане, а Намджун хватает под ручку Сокджина и везет вместе с Тэгыком и Сынги на снятие мерок для крохотных смокингов. Когда Чонгук это рассказывает (жалуется) Тэхену по телефону, тот паникует и падает с кресла. — У меня нет смокинга! — Обычный костюм подойдет тоже, — уверяет Чонгук. — Он у меня ужасный, рабочий, чертовы богачи, я на вашем фоне так опозорюсь, — хнычет хен. — Мы, вообще-то, все из приюта, — нетактично напоминает Чон, посмеиваясь. Тэхена он отвозит в какой-то маленький, но обжигающий ценами бутик, игнорируя все хеновы попытки сопротивляться. — Какой ты был хороший, когда мы только встретились, — бурчит Тэхен, пытаясь справиться с галстуком. — Смущался, слова лишнего не вставлял, а сейчас… — Покупаю тебе костюм от Armani, какой я ужасный, — подходит Чонгук ближе. Он ловко выхватывает из чужих рук галстук и приводит Тэхена в порядок. И когда Чон отстраняется, старшему кажется, что он слышит смущенное «такой красивый». В ресторане на них смотрят очень косо, но Намджун что-то шепчет официанту и буквально через десять минут о них — семерых мужчинах с двумя очаровательными мальчиками — забывают. Тэхена с Чимином заваливают вопросами, пока готовится заказ, заваливают ими, когда они начинают есть, и продолжают заваливать, когда приносят шампанское. На испуганные взгляды Тэхена в его сторону младший не реагирует, пытаясь выглядеть очень увлеченным кормлением Тэгыка, а на деле желающий узнать о парне побольше, но вроде как неспециально. Под конец вечера они разбивают стакан, пачкают скатерть и немного запугивают бедного Тэхена (Чимин остается в полном восторге). Хены забирают мальчиков домой, а Чонгук вызывается отвезти Кима и Пака до их квартиры, благо, что пить он не стал. На каждом светофоре он оборачивается к друзьям, севшим вместе назад, и спрашивает мнение о каждом хене по отдельности. — Можно было бы подумать, что Юнги и Намджун пугающие, — делится впечатлениями Пак, — но настоящий ужас вызывает Сокджин. А вот Хосок прекрасная булочка. — Не согласен, — хмыкает Тэхен, вспоминая изучающий взгляд старшего Чона, когда Ким решил поделиться своими планами на Чонгука (точнее, их планами на совместные выходные). Чимина они отправляют домой, а Тэхен остается на «пять минуточек», которые растягиваются в несколько глупых часов в чонгуковой потрепанной машине около подъезда. Они обсуждают что-то новое, что-то старое, игнорируя затекшие ноги и другие части тела. Тэхен еще раз жалуется, как его пугают хены, но все же признается, что все они замечательные — все они нравятся, сильно-сильно нравятся, и Чонгук тоже нравится. — Сильно-сильно нравлюсь? Поцелуй какой-то быстрый и неуверенный, какой-то сухой, и Тэхен, на секунду отстраняясь, сетует, что жутко хочется пить. Чонгук согласно мычит, притягивая хена обратно, целуя настойчивее и увереннее, позволяя себе насладиться легким привкусом шампанского и белых грибов. Темные волосы Тэхена каким-то образом попадают в его глаза, но он только сильнее тянет на себя парня, сильнее целует, сильнее упивается — сильнее и сильнее, пока тот не начинает жалобно хныкать от впившейся в бедро коробки передач. — А я тебе нравлюсь? — Стал бы я тебе покупать костюм от Armani, если бы не нравился? — хихикает Чонгук. — Айщ, Чонгук, задолбал! Никто не удивляется, когда через несколько месяцев Чонгук всеми правдами и неправдами уговаривает Тэхена переехать к ним (Чимин прилагается, как пуховая подушка), шантажируя скучающими по своему Тэ-хену Тэгыком и Сынги. Никто не удивляется, когда Тэхена начинают называть папочкой, а его постель дождливыми и жуткими от молний и грома ночами пополняется не только темной макушкой Чонгука, но и двумя детскими. Никто не удивляется, когда застает Чонгука, несущего Тэхена на руках, даже спустя пятнадцать лет — эти двое, кажется, никогда не отлипнут друг от друга.