Откровения герцога Орлеанского

      — Ты знаешь, я вовсе не это имел в виду, — недовольно пробурчал Шевалье.       — Что не так, радость моя? — Филипп еле удержал хитрую самодовольную усмешку. — Ты же хотел провести время наедине.       — Я и подумать не мог, что ты поймешь все настолько неправильно…              Мужчина в ужасе озирался по сторонам, осматривая высокие шкафы, заполненные пыльными книгами и какими-то рукописями, взгляд скользнул по такому же захламленному бюро с множеством небольших ящиков. Казалось, что никто не заходил сюда уже пару десятков лет. Ну, на самом деле, меньше.              Когда Людовик решил перевезти королевский двор в Версаль, то приказал выделить брату в том числе и небольшой кабинет с видом на сад дворца. Не то чтобы Филиппу это было очень нужно, так как никаких серьезных дел ему все равно не доверяли, но тогда еще совсем юноша был доволен. Однако с каждым годом он заходил сюда все реже, а в последнее время и вовсе забыл о его существовании.              — Я совершенно не понимаю, зачем тебе понадобилось его разбирать сейчас? Да и не только сейчас, а вообще? — Шевалье поднял с пола какую-то карту, свернутую и перевязанную узкой лентой, но тут же отбросил ее в сторону, не находя в ней ничего стоящего внимания.       — Я не говорил? Лизелотте нужен кабинет, — Филипп обернулся на фаворита и улыбнулся. Что ж… с этой улыбкой и выражением озорства в прищуренных глазах спорить было решительно невозможно.       — Но неужели твой венценосный брат во всем дворце не в состоянии найти для неё другого кабинета?       — Мой… венценосный брат уже нашел, — герцог вздохнул и прошел к окну, видами из которого ему прежде нравилось любоваться. — Но он в несколько раз меньше… Мог бы и сам зайти и посмотреть.       — В другой раз, — хотя им обоим было прекрасно ясно, что этот «другой раз» вряд ли когда-либо наступит.              Можно подумать, что Шевалье сдался подозрительно быстро, согласившись помочь Месье разбираться в этих старых бумагах, но это не совсем так. Он упирался, стенал и капризничал, будто маленький ребенок, вот только Филипп долго терпеть не собирался. «Либо ты идешь развлекаться один, а я занимаюсь делом, либо ты помогаешь мне, а потом… мы будем заниматься, чем захочешь», — условие было поставлено железно, и выбор очевиден. Кроме того, де Лоррен понял это несколько позже, личный кабинет может рассказать о своем хозяине много интересного. Наверное, именно по этой причине Месье не доверил сие ответственное задание слугам.              — Итак, с чего мы начнем? — Шевалье заложил руки за спину и склонил голову к плечу.       Филипп обернулся, опустил руку на пояс кюлот и не сдержал тяжелого вздоха. Работы предстояло предостаточно и хорошо бы закончить хотя бы к вечеру… Если это растянется на пару дней, то Шевалье точно будет злиться, а очередных выяснений отношений не хотелось абсолютно.              Взгляд герцога скользнул по той самой карте, которую так небрежно кинул де Лоррен.       — Думаю, с книг. Множество воспоминаний полководцев, описаний лучших военных кампаний и прочего… Не думаю, что когда-нибудь мне это пригодится вновь, — Филипп указал взглядом на высокий шкаф и снова услышал измученный вздох. Книг было действительно много.       — Это все про войну? Ты более жесток, чем я думал, — сдавленно хмыкнул Шевалье, касаясь потрепанных корешков кончиками пальцев.       — Не все, — мужчина коротко улыбнулся. — Думаю, тут осталась и художественная литература, например.       — Уже лучше.              Первым делом они скинули все ненужное с бюро и, чихая от пыли, достали книги. Решено было прежде разложить их тематике, а после — решать, что делать. Филипп не обманул: книг про войну действительно было колоссальное количество, так что пару раз Шевалье не удерживался от колких комментариев на эту тему. Ему вообще было безумно скучно, и он пытался придумать хоть какое-то развлечения во время монотонной работы. Де Лоррен что-то болтал, не переставая, всячески мешал Месье, вставая у него на пути или невзначай толкая его, когда герцог нес особенно тяжелую кипу книг. Это не могло не раздражать, несмотря на то, что почти не влияло на ход работы - Шевалье выполнял возложенное на него быстро и качественно. Филипп одергивал его уже несколько раз, прося успокоиться и не мешать, но результата это не давало абсолютно. Посему когда мужчина внезапно замолк на пару минут, это было весьма подозрительно. Затишье перед бурей, не иначе.              Филипп обеспокоенно взглянул на Шевалье, который так и замер у стены, листая какую-то книгу, крайне старую и потрепанную, надо заметить. Без названия.       — Что ты там нашел? — как можно безразличнее поинтересовался Месье, хотя, кажется, начинал догадываться.       — Не думал, что вашей светлой головы, Ваше Высочество, хватало на подобные… глупости, — де Лоррен поднял взгляд, сверкающий хищным озорством.       Филипп потянулся к злополучному фолианту, но фаворит отскочил в сторону, перевернул страницу и, вскинув голову, приготовился читать. Совсем как в то утро, когда они изучали протокол первой встречи с Лизелоттой…              — «…мой ад не даст мне покоя, потому ты хорошо сделаешь, если при помощи твоего дьявола утишишь бешенство моего ада…», — высокопарно продекламировал Шевалье и с довольной усмешкой захлопнул книгу. В воздух тут же взмыло огромное облако пыли. — Джованни Боккаччо. «Декамерон». День третий, новелла десятая.       — Отдай сюда эту гадость, — требовательно проговорил Филипп и протянул руку.       — Какое неуважение, милый! — де Лоррен прижал книгу к груди, снова уворачиваясь от наступающего Месье. — Это все-таки достояние художественной культуры наших предков!       — Теперь я понимаю, чему тебя учили в итальянской ссылке. Ценить подобную культуру, верно?       — О, вовсе нет, — Шевалье с недовольством отметил, что кабинет гораздо меньше, чем хотелось, и что он вот-вот упрется лопатками в стену. — Это у меня в крови! И у тебя, кстати, тоже.       — Да что ты говоришь? Только мне почему-то вовсе не хочется читать что-то подобное, — Филипп рывком схватил фаворита за плечи и прижал его к стене, заставив коротко вскрикнуть от неожиданности и боли.       — Ты просто стесняешься, — спокойно отозвался де Лоррен и гордо вскинул подбородок, опустив веки.              Месье с плохо скрытым удовольствием рассматривал это шутливо непокорное выражение прекрасного лица: бледная кожа, едва заметно осунувшиеся щеки, нахмуренные брови, плотно сжатые губы… Филипп коснулся их в нежном поцелуе, шумно выдохнув. Слабо колыхнулись локоны светлых волос. Кажется, Шевалье сначала хотел запротестовать и отстраниться, но слишком чувственным было прикосновение теплых пальцев к шее и запястьям… Де Лоррен чувствовал легкую слабость и едва ли мог дышать. Господи, как же он отвык от этого, даже поверить трудно.              А потом он почувствовал, что у него нагло вырвали книгу.              Филипп отстранился с видом победителя, оставив Шевалье смотреть на него ошеломленно и обиженно. Что ж, по крайней мере, Месье широко улыбался, что случалось не так часто.              А затем «Декамерон» отправился в ту стопку на полу, куда они решили сбросить книги, годные только для растопки печей. Впрочем, Шевалье сразу решил, что еще спасет его. А больше, к великому разочарованию де Лоррена и облегчению Месье, подобного чтива в кабинете не обнаружилось. Да и вообще книг оказалось несколько меньше, чем им думалось вначале.              Дальше сортировке подлежали различные карты, которых было, впрочем, не так много. Однако некоторые из них не могли не заинтересовать.              — Можно вопрос?       — Чего там? — Филипп обернулся через плечо, отводя рукой мешающийся локон.       — Зачем тебе карты Англии XIII века в количестве двух штук? — Шевалье оторвал взгляд от стола, на котором все это было разложено, и с нескрываемым удивлением посмотрел на герцога.       — Не имею ни малейшего представления.              Когда было выполнено немногим больше половины работы де Лоррен заявил, что ужасно голоден и требует перерыва. И, если честно, Месье хотел отказать — отдых мог сбить и без того шаткий рабочий настрой. Однако… при мысли о еде желудок свело, и Филипп согласился.              Слуга накрыл им в соседней комнате, налил вино и удалился, когда герцог щелкнул пальцами.       — Должен сказать, что это оказалось занимательнее, чем я представлял, милый, — Шевалье мягко усмехнулся.       Филипп только вскинул бровь, явно рассчитывая, что этого будет достаточно, чтобы проявить любопытство. Однако де Лоррен все равно молчал довольно долго, будто дразня, и только потом ответил (с крайне скучающим видом):       — Узнаю о тебе много нового. Право, столько театральных афиш… Не думал, что ты их хранишь.       — Я и не храню уже. Раньше — да, — Филипп пожал плечами.       — Иногда возникает ощущение, что раньше я знал какого-то другого Месье.       — Кто знает, — герцог хмыкнул и сделал глоток вина, не отводя взгляда, как часто делал, когда хотел казаться безразличным, будучи крайне заинтересованным.              Надо сказать, что выбросить эти самые афиши, они так и не решились. Впрочем, что делать с ними тоже было неясно, и вопрос остался открытым. Зато чудесным образом нашлась полупустая шкатулка с перстнями и заколками, которую тут же приказали перенести в личные покои. Возможно, сейчас ничего из этого Месье не оценит, но разбираться с этим пока что не хотелось.              А когда ближе к вечеру в кабинет заглянула Лизелотта, то застала мужчин за рассматриванием запыленного портрета Генриетты, помещенного в маленькую простую рамку. Они стояли вполоборота к двери, так что девушка могла заметить, как Шевалье обнимает ее печально улыбающегося мужа и что-то быстро шепчет ему на ухо. Герцогиня закрыла дверь и удалилась так же бесшумно, как зашла до этого.              Впрочем, любопытство все равно не дало ей надолго забыть о происходящем. Лизелотта вернулась примерно через час, и на этот раз зрелище было еще более поразительно. Шевалье восседал на краю бюро, держал в руках лист бумаги, исписанный незнакомым девушке почерком, и громко читал стихи (не самого хорошего качества, надо сказать, слишком вычурно); Месье сидел рядом и слушал фаворита, не сдерживая смеха и постоянно слегка толкая его колено, когда де Лоррен позволял себе остановиться, чтобы оценить реакцию герцога. Однако на этот раз гостью заметили.              — Нет желания присоединиться? — Шевалье кивнул на разбросанные записки. Голос его звучал немного хрипло, вероятно, от нескончаемого смеха.       — Извини, но ей не стоит такое слушать, — Филипп прикрыл лицо рукой, пытаясь скрыть улыбку. Едва ли это имело хоть какой-то смысл.              Лизелотта только вскинула брови. Она абсолютно не понимала, что происходит, но ей это явно нравилось. По крайней мере, не часто услышишь в угасавшем под влиянием маркизы де Ментенон и религии Версале такой громкий и искренний смех.              — Честно говоря, я действительно верила, что вы тут работаете, — проронила девушка, заглядывая в текст стихотворения. Вульгарно и пошло. И откуда это только взялось?       — Так и было, — попытался оправдаться Филипп, но снова не сдержал смеха, осознав, как выглядит эта ситуация со стороны.       — Видите ли, моя дорогая, — начал Шевалье дрожащими губами, норовившими то и дело снова растянуться в широкой улыбке, — мы нашли в ящиках вашего достойного мужа удивительное сокровище: поэтические творения его воздыхателя. Особенно примечательно, что хотя несчастный не получил на свои признания никакого ответа, его письма всегда хранились под рукой у герцога Орлеанского. Мне кажется, что вам стоит об этом задуматься, Мадам.       — Вам тоже, Лоррен, — девушка не сдержала улыбки, а потом обернулась к Месье. — В самом деле, зачем ты их хранил?       — Кажется, я и прежде любил их перечитывать, когда становилось скучно или тоскливо, — отозвался тот, склоняя голову к плечу. Боже правый… Как давно это было. Словно в другой жизни.              А потом Лизелотта совершенно наглым образом украла своего мужа у его фаворита, вспомнив про что-то очень важное. Шевалье слышал это лишь краем уха — изучал следующее стихотворение. Он только запомнил, что, исчезая в дверях, Филипп попросил посмотреть остальные бумаги из ящиков бюро.              Письма, еще книги, какие-то старые документы… Надо сказать, что рассматривать это в одиночку оказалось неожиданно скучно, и де Лоррен уже готов был все бросить и продолжить ознакомление с шедеврами поэзии непризнанного гения до возвращения Филиппа, когда наткнулся на потрепанную тетрадь. Любопытство неожиданно вспыхнуло в груди обжигающим огнем.              Отчего-то дрогнувшей рукой мужчина достал тетрадь и открыл на первой странице, где витиеватым почерком было выведено: «Филипп, герцог Орлеанский». А надпись чуть ниже была несколько раз перечеркнута, но все еще различима: «Брат Людовика XIV». Де Лоррен задержал дыхание. Ему казалось, что он собирается заниматься чем-то крайне неприличным. Хотя… впервые ли? Так что бояться решительно нечего. Правда?              Записи были действительно старые, а почерк юного Филиппа оставлял желать лучшего. Строчки скакали, а буквы были сами на себя не похожи. Шевалье даже усмехнулся, проводя пальцами по странице.              «Поверить не могу, что я в самом деле этим занимаюсь… Мемуары, дневники… Будто у меня серьезных дел нет. А я, между прочим, не так уж и хорошо стреляю из мушкета. На войне, конечно, дело за шпагой, но кто знает, как сложится судьба…»              Де Лоррену показалось все это во-первых, неинтересным, а во-вторых, личным. Однако ему подумалось, что, может, дальше будет что-то стоящее? Он пропустил несколько страниц и снова принялся разбирать косые буквы. Почерк стал чуть понятнее, но мужчина все равно пропускал целые абзацы, не желая мучиться с ними.              «Я собирался завтра отправиться в Сен-Клу, и Генриетта теперь просится взять её с собой. Кажется, они с Людовиком повздорили. Надолго ли? Уверен, что когда я зайду к ней утром, чтобы спросить, готова ли она и ее фрейлины, то окажется, что она передумала.»              «Настоящая буря. Сама природа не дает мне выбраться из этого душного места.»              «Мазарини постановил отлучить от церкви моего товарища… Брат решил лично сообщить об этом с самой невинной улыбкой из возможных. Какое удивительное благородство!»              «Незамеченным наблюдал в салоне молодых людей (возможно, возраста брата), что в самых грязных словах обсуждали свою подругу. А после она подошла к ним, и речь пошла о театре. Кажется, эти люди собираются завтра на премьеру.»              «Мне уже семнадцать лет. В этом возрасте Людовик уже три года был королем. И пускай, в сущности, ни тогда, ни сейчас всей полноты власти он не имел, но едва ли это что-то меняет. Он родился Солнцем и все тут. А мне еще нужно постараться не стать тучкой.»              Пламя свечей колыхнулось. Шевалье послышалось чье-то всхлипывание, и он резко захлопнул тетрадь. Никого и ничего. Только игры воображения. Мужчина нахмурился, заправил волосы за ухо и вернулся к тому, что оказалось личным дневником Месье.              Каждая запись была датирована, но особого порядка не было: Филипп мог открывать тетрадь каждый день, а мог забывать про нее на неделю. А еще он иногда оставлял всего несколько строк, а иногда описывал события одного дня в течение нескольких страниц. Впрочем, вскоре де Лорен понял, зачем Месье занимался этими… «глупостями». Каждая запись — крик в пустоту, мольба о помощи. Он ругал общество, брата, даже (Шевалье заметил это чуть позже) своих миньонов. Потому что никто больше выслушать не мог…              С течением дней дневник становился все более осмысленным и четким, описания событий теперь занимали больше места, будто Филипп знал, что читать все это будет человек, мало знающий о его ежедневных занятиях в те годы. Но иногда несчастный будто срывался.              «Ненавижу. Ненавижу его. Почему он ведет себя ТАК? Почему мы не можем быть братьями? Я бы так хотел…»              «Как же они все мне надоели! Глупые, напыщенные индюки, думают, что деньги в кармане — залог красоты тела и духа. Но они протухли… да, протухли изнутри! Из-за своих кошельков и состояний!»              В таких записях было многое зачеркнуто, и в этой неряшливости, в этой попытке скрыть собственные эмоции было такое отчаяние…              Но времени оставалось все меньше: Филипп мог вернуться в любую секунду и вряд ли он бы обрадовался бы, застав де Лоррена за подобным. Нет… Он бы ужасно злился, а очередной ссоре никак нельзя было случиться сейчас. В любом случае, Шевалье теперь хорошо знал, что ищет. Он пропустил несколько страниц, а потом глубоко вдохнул, прежде чем начать читать.              «В Пале-Рояль новый обитатель и мой очередной миньон. Возможно, чуть менее фальшивый, чем остальные. Впрочем, он совсем еще мальчишка. Лоррен-Арманьяк по имени, как забавно, Филипп. Шевалье. Он гостил при дворе с семьей уже некоторое время и должен был скоро вернуться домой. Он очень красив, остроумен и давно привлек мое внимание. А когда я предложил ему остаться у меня, крайне недвусмысленно, он осмелился улыбнуться и совершенно невинно спросить, что «Его Высочество имеет в виду», хотя глазенки так и искрились. Хитрец и плут. Посмотрим, что из него выйдет… Он совсем еще ребенок, право.»              Шевалье не мог сдержать улыбки. Он и не помнил всех деталей того дня, но хорошо помнил, что был смущен. Смущен и счастлив. Думал ли он тогда, что на самом деле полюбит Месье, а не станет одним из десятка? Нет. Но в нем уже тогда трепетала любовь к этой жизни, яркой и беспечной, а Месье, этот странный хмурый человек, вечно носивший темные костюмы, вызывал благоговение и восторг. И мысль о возвращении домой приносила почти физическую боль.              «Мой Шевалье оказался до невозможности ленив. Я спросил, какие языки он изучал, на что мальчишка отозвался, даже не повернув головы: «Проще сказать, что никакие. Право, Ваше Высочество, разве я похож на ученого?». Надо сказать, что это даже не раздражает. По крайней мере, он действительно говорит, что думает. Даже при дворе. Перед ним бряцают кошельком, а этот мальчишка все равно говорит гадости, да еще крайне заумно и с крайне невинным видом. Едва ли еще найдутся люди, способные на такое.»              Как смешно. Неужели то, что всегда ругали родители, что так ненавидели братья и сестра, и заставило Месье обратить на него свое внимание? Остроумие. Колкости. Откуда это вообще в нем было? Отец — сама учтивость, мать — кроткая, но строгая, брат — серьёзный и взрослый с малых лет, а он… Будто и не родной вовсе.              «Идиот. Глупец. Как можно было так вляпаться? Весь Париж теперь смеётся над этим несчастным шевалье, а завтра его ждёт аудиенция с королём… И я не знаю, чего ждать от Людовика, но постараюсь, если случится что-то ужасное, защитить мальчишку. Но какой же он глупец!»              Признаться, сейчас де Лоррен плохо помнил, что произошло. Кажется, он крайне нелестно обмолвился то ли о короле, то ли о его очередной фаворитке… Шутка разлетелась по всему двору, но автора её все равно нашли. А вот ту самую аудиенцию Шевалье помнил. Было ли ему страшно? Немного. Но предчувствие его не обмануло, и Людовик, находившийся в хорошем расположении духа, был достаточно милостив. И Шевалье легко отделался от него, сочинив прямо во время диалога ещё несколько забавных фраз. Людовик их оценил.              «Без понятия, что Шевалье наговорил брату, но, говорят, он смеялся, как ребёнок. Я, конечно, спрашивал у него, но мальчишка заявил, что не помнит. Ему ничего не будет, но я все ещё зол…»              О да, Шевалье помнил эту злобу. Филипп действительно тогда не сразу простил его и, кажется, именно тогда впервые ударил юного фаворита. А еще де Лоррен помнил кое-что другое, как спросил, подобострастно глядя в глаза Месье: «Неужели вы беспокоились за меня?» Он тогда не ответил, только оскалился, будто зверь какой.              В коридоре послышались шаги, и Шевалье резко отбросил тетрадь. В голове пронеслась целая вереница идей, как оправдаться, если Филипп задаст вопрос.       Однако… Никто не зашёл. Возможно, это проходил слуга или кто-то ещё… Не Филипп и не Лизелотта. Абсолютно точно.              Де Лоррен осторожно взял дневник в руки и продолжил читать, пропустив несколько дней.              «Снова слышал, как в салоне насмехаются над какой-то служанкой. Ее зовут Ребекка. Странно, не вижу в её внешности ничего неприятного. Но эти люди… Она рыдала из-за них. Я ненавижу их, ненавижу эту жизнь. Ненавижу. Ненавижу. Брат говорит, что я думаю о какой-то ерунде, что именно поэтому не моя судьба быть королём.       Шевалье говорит, что они просто ещё не понимают, что придёт и их время.»              Де Лоррен фыркнул. Сладкая ложь. Он никогда не думал, что люди могут меняться, но… зато он видел, что раздражает Месье, и пытался поступать так, как было бы лучше. А Филипп писал, что он не фальшивый. Фальшивый, ещё как. Стыдно? Не особо. Кроме того Шевалье чувствовал, что сейчас лжи не было. Не нужна. А что было раньше едва ли имеет значение.              «Брат считает меня ребёнком. Меня! Я хорошо фехтую, стреляю, знаю несколько языков, так что как минимум хорош для войны. Но снова и снова в один голос с матерью он вторит, что он король и властитель, а я… А кто я? Какая-то стена, смысл которой лишь в том, чтобы быть на всякий случай. Разве так поступают в настоящих семьях?»              «Д’Эффиа угощал Шевалье безумно дешевым пойлом, будто хотел отравить. Не удивлюсь, если он ревнует или что-то в этом духе, но знаю, что его можно быстро приструнить. Стоит мне сказать, что Лоррена надо уважать, как этот смазливый болван примется стелиться перед ним… Он не совсем дурак, он хороший любовник и, порой, неплохой собеседник, но...безволен, черств и лицемерен. И его не жалуют при дворе. А Шевалье, какая ирония, порой способен перетянуть на себя чужое внимание. Кстати, надо будет, привить мальчишке какой никакой вкус в вине. »              Нежные воспоминания кольнули в груди. Какими же светлыми были те дни… Люди все больше говорили о нем, будто о некой диковинке. Кто-то смеялся, но все больше… восторгались. И это внимание Шевалье нравилось. Но уже тогда среди всей толпы, всего шика и лоска двора, он выделял человека, которым искренне восхищался… И порой ему особенно нужно было внимание Месье. Месье, который почти всегда выказывал лишь холод и отстраненность. И как редко он улыбался… Шевалье не сразу понял, что только Филипп и был искренен, а остальные могли презирать его и ненавидеть, тая это под улыбкой и жизнерадостной, но пустой болтовней.              Де Лоррен редко задумывался о смысле жизни. Насладиться бы ей, а потом будь, что будет… Но иногда, особенно напившись, он размышлял о том, что для него смысл, вполне возможно, заключен в улыбке Филиппа и в том, чтобы хоть иногда быть её причиной.              Впрочем, все-таки это пришло многим позже… Де Лоррен давно пытался понять, когда же он полюбил Месье, когда слова лести стали просто очевидной правдой жизни.              Голос Филиппа зазвучал сквозь двери. Кажется, он все ещё что-то выяснял с Лизелоттой. И Шевалье тут же открыл последнюю запись. «Почему ты перестал вести дневник?»              Но в конце не было ни даты, ни событий… Это больше напомнило письмо или напоминание самому себе.              «Шевалье, которого я подобрал совершенно неотесанным, меняется на глазах. Я вижу в нем те качества, о существовании которых и не думал раньше. При дворе некоторые называют его ангелом (несмотря на все те жестокие и циничные вещи, которые он никогда не боится сказать в лицо), и кто знает… Может, это так? Может, этот ребёнок, смеющийся над всем миром и даже над Королём, как и я, действительно послан неслучайно. Люблю ли я его? Нет. Он невыносим, его никогда не жалко ударить за очередную выходку. Но что-то в нем есть. Он хотя бы пытается услышать и понять меня. И есть ли у меня шанс, что я уже не буду чувствовать себя так одиноко? Хочется верить, что есть…»              — Где ты это нашёл? — Шевалье даже не успел перевести дыхание, которое невольно задержал. А Филипп был уже перед ним, сжимал кулаки и готовился «ударить за очередную выходку», так что фаворит рефлекторно отшатнулся, чуть не свалившись на пол.       — В столе. Ты сам сказал разобрать! — голос невольно сорвался, и де Лоррен подумал, что выглядит, наверное, крайне жалко.       — Сколько ты успел прочесть? — герцог смотрел на мужчину сверху вниз, поджав губы. Как же сильно он был зол… Шевалье прекрасно знал этот взгляд и знал, что сейчас Месье еще более непредсказуем, чем обычно.       — Всего пару страниц…              У Филиппа дернулись губы, рука взметнулась в воздух, но ожидаемой пощечины не последовало. Только тяжёлый вздох. Герцог неровным жестом отвел волосы от лица и холодно проронил:       — Ты лжешь.       Шевалье невольно подумал, что отпираться или спорить не только бессмысленно, но и жестоко. Месье перед ним был обнажен, как никогда. И плохо скрытое отчаяние сверкало в его взгляде.              — Милый, я… Я не думал, что это все настолько тяготит тебя, — Шевалье несмело коснулся руки Филиппа и удивился, что её не отдернули.              Но Месье молчал. Будто просто не находил слов или наоборот пытался что-то сдержать. А потом снова сорвался на угрожающий шёпот:       — Кто дал тебе право лезть в мои личные записи? Кто, скажи на милость?!       — Никто, — де Лоррен с трудом выдержал его взгляд и лишь потом позволил себе вздохнуть, качая головой. — Не бойся, мне нет смысла рассказывать это кому-то. Я использую полученную информацию только… в наших общих целях, ладно?       Филипп дернулся, но промолчал, глядя сердито и выжидающе.       — Ты ведь хотел, чтобы я лучше понял тебя? Ну вот, пожалуй, этот дневник может мне помочь.       — Нет, — Месье вскинул голову и быстро покачал головой. — Даже не думай об этом, он тебе решительно ничего не даст. И нам стоит его сжечь.              Шевалье непонимающе нахмурился и крепче сжал ладонь герцога.              — Но почему?       — Это все прошлое, которое надо уничтожить. Я говорил, что ненавижу брата и многих других близких мне людей. Это неправда и никогда правдой не было. И сейчас все иначе. Я не хочу даже думать о том, что было до…              Шевалье нахмурился, а потом вдруг понял. Он облизнул дрогнувшие губы и прижал к себе дневник, будто расстаться с ним было бы для него большим мучением. Но это не так. И ему удалось запомнить все необходимое.              — До чего, милый?              Шевалье не помнил, что начал говорить Месье. Ему в любом случае не удалось закончить даже первого предложения.              Поцелуй вышел долгим, в начале неспешно-нежным, затем — жадным и страстным. Но он был точно лучше всяких слов и объяснений. По крайней мере, Филипп точно понял, что ничего лучше, чем треклятый дневник, они сегодня не нашли. А де Лоррен…       — Милый, я уже говорил, что ты иногда очень медленно соображаешь? — шепнул он с улыбкой. — Это был риторический вопрос.       Месье в ответ лишь передернул плечами и фыркнул, едва успев прежде, чем его поцеловали вновь.              Уборку они не закончили. Только решили все-таки избавиться от некоторых книг, которые никому не пригодятся даже в библиотеке дворца. И удивительно хорошо было устроиться, наплевав на правила приличия, прямо на полу перед камином. Плечом к плечу. Едва соприкасаясь кончиками пальцев. И наблюдать, как огонь охотно принимается за потрепанную временем бумагу.              И конечно, Филипп заметил пропажу «Декамерона», но ничего не сказал. Только ответил на хитрую улыбку Шевалье такой же улыбкой.