Когда петух пропоет дважды

      Ужасно душный день. Чемпионат в разгаре. Толпы неадекватных фанатов. Перуанцы со своими свирелями, египтяне с жутковатого вида сосудами (лучше не знать, что внутри), голые разукрашенные французы и драчуны ирландцы.       Он зашвырнул спортивные бутсы куда-то в угол номера и плюхнулся на диван. Ведь с утра еще была упаковка чипсов. Какая падла ее сожрала? Или тренер забрал? Нет, это наверняка Уиллоуби. Пожрать тот мастак. Если б еще играл нормально, а то летает, как подбитый дирижабль.       Маркус поерзал на диване (что-то мешало устроиться с комфортом) и вытащил из-за спины мятый номер «Пророка». На первой полосе красовалась фотография их тренера: «Почему главный позор сборной Англии не хочет давать интервью». Темные очки, ладонь поднимается перед камерой, а на заднем плане тяжело дышат измотанные до предела игроки.       Этот сезон был объективно худшим за последние лет пятьдесят.       Флинт перевернул страницу и громко выругался. «Главное открытие чемпионата: Двадцатилетний Оливер Вуд со своей подругой». Как ее: Молли? Полли? Да хоть колли! Вы посмотрите на цвета, за которые играет это открытие!       На синем плаще слащаво улыбающегося молодого человека истошно кукарекал алый петух, когда-то символ галлов, а теперь и всей Франции. Слово «галлус», кажется, так и переводится с латыни — петух.       Франции.       Флинт скомкал «Пророк» широким кулаком, с удовольствием наблюдая, как под его пальцами сминается смазливая морда Вуда. Вот бы в реальности такое проделать…       На улице громко взревел рожок. Толпа болельщиков под окнами никак не хотела расходиться. Флинт по пояс высунулся из окна.       — В ухо себе дудани! — гаркнул он.       Завтра его фотография наверняка окажется в одной из желтых газетенок в сопровождении какой-нибудь пошлой подписи. Тренер ему этого так не спустит. Да ну и к черту. Что нового они могут придумать? Английский гаргантюа? Клоун пеннивайз? Слизеринский тролль?       Флинт покосился на газету, валяющуюся на полу. Ему показалось, что Вуд хитро подмигнул ему.       Вспомнил. Холли. Девушку Вуда зовут Холли. То есть, получается, если она выйдет за него замуж, то станет Холли Вуд.       Маркус нервно хохотнул.       Завтра они играют с Нигерией, и если их штатные колдуны еще до сих пор не истыкали его фигурку толстыми ржавыми иглами, то они непременно сделают это в ближайшие часы. В правом боку тут же закололо. Это чипсы. Он ест слишком много чипсов.       Завтра, если они проиграют, то поедут домой. Да и пожалуйста. Не больно хотелось оставаться в этой чужой незнакомой стране со странными обычаями и безвкусной едой. Его пугал не столько проигрыш, сколько дальнейшая перспектива. Из сборной его скорее всего попрут, а клуб… Станет ли «Паддлмир» подписывать с ним дальнейший контракт после провального чемпионата? Да и возраст… Через пару лет ему стукнет тридцатник, а молодые давно уже наступают на пятки.       Послышалось шлепанье босых ступней, и перед его взглядом возникли волосатые ляжки Уиллоуби. Тот наклонился и поднял с пола измятый журнал, какое-то время глядел на него, а потом тяжело вздохнул.       — Это ты сожрал мои чипсы? — вскинул голову Маркус.       — Нужна мне эта гадость. Ты сам их сожрал. У тебя провалы в памяти. К психиатру пора.       — Пошел ты.       — Я серьезно, Маркус. Ты бы не шутил с этим. ***       Абдулла был реактивным монстром квиддича. Ловкий, быстрый, молодой, грубый — все, что нужно охотнику. Он накидал голов десять в «корзину» сборной Англии, а уж передач сделал — не пересчитать. Еще и погода. Что такое для африканца тридцатиградусная жара? Просто тьфу. А вот для англичан чувствительно. Минут через сорок Маркус остро чувствовал, насколько перегрелась его команда. Да и он сам по сравнению с двадцатилетним нигерийцем ощущал себя загнанным конем. «Мотор» давно сбился с ритма и еле тянул.       — Блокируй его, Уиллоуби, блокируй! Шевели, блин, волосатой задницей! Уиллоуби шевелил, но Абдуллу было не догнать. Проклятый черный Абдулла.       Они проигрывали. Не хватало пары мячей, чтобы ловец Кроссбилл смог спасти положение. Маркус из последних сил рвался к воротам, протягивая здоровенные ручищи к квоффлу.       — Я открыт, Виллоу! Пасуй мне, ты, жопа на метле!       Надо было фолить. Он сунулся под Абдуллу, ловко имитируя толчок в спину, но не рассчитал скорости нигерийского охотника и получил метлой аккурат в лобешник. Метла под ним дернулась, и он чуть не улетел вниз, каким-то чудом сохраняя высоту. По лбу потекла теплая струйка. Судья свистнул, останавливая игру. Ну давай, мысленно взмолился Маркус, назначь штрафной. Но судья безапелляционно показал желтую карточку.       Абдулла подлетел к Флинту, хлопая того по плечу и что-то оживленно калякая на ломаном английском. Маркус покачал головой, разводя руки в стороны.       — Оставь хоть патрон, Абдулла! Нечем будет застрелиться.       Потом они долго лежали на газоне, переводя дыхание. Где-то неподалеку бесновались нигерийцы, прошедшие в четвертьфинал, радостно фотографируясь с болельщиками и демонстрируя публике собственных детей. Великолепный Абдулла небрежно раздавал автографы поклонникам, воображая про себя, будто он подписывает многотысячные контракты.       Кровь никак не хотела останавливаться. Все текла из разбитого лба, и ему казалось, что вместе с ней из него вытекают последние мозги. Настырный колдомедик крутился возле него, пытаясь заделать брешь в бестолковой флинтовой башке, а Флинт невидящим взором смотрел на трибуны. На какой-то миг ему показалось, что он увидел в толпе знакомые глаза. Но это совершенно точно был обман зрения. Мираж. Солнечный удар. Потому что невозможно было даже с его хорошим зрением разглядеть с такого расстояния человеческие глаза. Глаза, которые смотрели теперь с обложек газет и журналов, с фанатских постеров, с граффити на стене. Эти глаза, в которых столько всего намешано, что и не перечесть.       Он вернулся в номер около полуночи. Голова гудела от выпитого. Их выселяют только завтра, но паковать чемоданы было выше его сил. Он заказал в номер двух проституток. Спросил совета у бывшего одноклубника. Сегодня ему нужны умелые шлюхи — такие шлюхи, которые, наконец помогут забыть ему эти… Позорные проигрыши. ***       — Вижу, ночь у тебя прошла весело, — констатировал Уиллоуби. — Девочки?       — Точно. Драл их всю ночь. Поясница огнем горит.       Уиллоуби понимающе закивал головой. Они проспали трансгрессию и решили остаться на мундиале еще на денек. Оплатили гостиницу и отправились гулять по городу. Вечером Франция — Албания. Можно будет запереться в номере перед колдовизором с ведром чипсов. Спешить им некуда. Сборы начинаются только через неделю, а на неудобные вопросы журналистов пусть отвечают другие.       На самом деле, Маркус врал. Он не смог. Тупо не смог. Девочки получили деньги и всю ночь выпивали в его люксе, пока он шатался по городу под дезиллюминационными чарами. Голова раскалывалась то ли от столкновения с нигерийцем, то ли еще от чего. Даже пить не хотелось. Под утро от мигрени его уже так сильно тошнило, что он заперся в туалете какой-то второсортной забегаловки и долго там блевал. А когда посмотрел на свое отражение в замызганном зеркале, то пришел в ужас. Глаза были красными от полопавшихся сосудов. Переломанный нос еще отчетливее выделялся в резком свете боковой лампы. Невзрачные русые волосы всклокочены, а взгляд такой, что любой серийный убийца просто умрет от зависти.       Город дышал чемпионатом. Даже в пять утра квиддич прорастал из всех щелей, просачивался сквозь трещины в кладке туалета. Бодрый бармен смотрел по колдовизору повтор игры с нигерийцами. Маркус было прошел мимо, но назойливая реклама заставила его обернуться и вперить взгляд в экран. Это была реклама новейшей серии нимбусов. Под заводную музыку к зрителю стремительно подлетал Вуд, улыбаясь счастливой улыбкой во все тридцать два зуба и что-то говорил на дублированном албанском языке. Флинт не понял, но догадался, что тот очень доволен новоприобретенной метлой. И опять эти глаза крупным планом. Эти проклятущие глаза, в которых столько спеси и самолюбования и при этом столько решительности и самоотрешенности. И столько боли. Такие чертовски красивые глаза. ***       В баре было шумно и накурено. Местные немцы, конечно, преобладали, но и других болельщиков хватало. Албанцы дымили из каких-то дикого вида трубок и пили вонючее пойло. За соседним столиком визжали француженки, только что майки не задирали. Через колдовизор игроки все равно не разглядят их крошечные сиськи.       Маркус тискал голову здоровенными лапищами и больными глазами следил за тем, как на экране семерка французов вдребезги разносит албанскую сборную. Пожалели бы хоть бедняг, не громили вконец.       Лягушатники его откровенно бесили. Даром, что у них в сборной был всего один этнический француз, а европейцев — два вместе с Вудом. Но, черт возьми, играли они потрясающе. Вуд играл за охотника, и передачи его были математически точны. Это просто добивало Маркуса так же, как добивала надменная манера держаться, высокомерное обращение с фанатами и снобизм, которого в школе у Вуда не наблюдалось.       Видимо, не одного его бесил Вуд. Огненная вспышка прилетела откуда-то с албанского сектора. Он ничего не успел понять. Вуд крутанулся на метле и полетел вниз. К нему тут же ринулись колдомедики, наводя в воздухе чары для того, чтобы смягчить падение.       Он не заметил, как очутился на ногах, как чуть не опрокинул стол, пробираясь к выходу, игнорируя окрики Уиллоуби. Он тупо аппарировал к стадиону, вливаясь в толпу, которая не сумела попасть на матч. Он видел, как игроки выходят с поля под охраной дежурных авроров, как беснуется толпа фанатов за ограждением. Вуд шел в сопровождении колдомедика, держась за разбитую голову. Из левого уха безостановочно текла кровь.       Английские придурки скандировали что-то воинственное, громко хлопая и улюлюкая. Толпа бешеных отморозков в глухих капюшонах. Он вдруг понял: это был кто-то из англичан. В Вуда кинули самодельную бомбу, и это был кто-то из англичан. Кто-то из пожирателей. Они теперь не пропускали ни одного матча по квиддичу. Вдруг один из них, этих людей в капюшоне, выхватил палочку и направил ее на Вуда.       Он среагировал мгновенно. Растолкав могучими руками толпу, он оттолкнул колдомедика, обхватил Вуда и аппарировал. ***       — Где мы? — спросил Оливер.       Они стояли посреди мрачной комнаты с покосившимися шторами, опрокинутой мебелью, заваленной накиданными тут и там вещами. Под столом скопились пустые бутылки из-под виски.       — Не важно, — сказал Маркус. — Ты как?       — Я в порядке.       — У тебя голова ранена.       — Пустяки.       — Вуд.       Маркус сделал шаг в его сторону и замер, всматриваясь в его лицо. Тот стоял против света, и сложно было понять, какие эмоции он испытывает. — Ты совсем меня не помнишь?       — Ты — Маркус Флинт? Кажется, мы вместе учились?       Маркус сделал еще шаг, чувствуя, как начинает лихорадить тело.       — Мне наверно пора, — сказал Вуд, но с места так и не сдвинулся.       — Вуд, — охрипшим голосом произнес Маркус. — Что между нами было?       Глаза Оливера сверкнули в темноте странным блеском.       — Между нами? Я… не знаю. Мне и правда пора, извини. Меня жена дома ждет.       Вуд шагнул в сторону выхода, но Маркус порывисто подхватил его под локоть и притиснул к себе, прижимаясь небритым подбородком к темноволосой макушке. И как он мог забыть, что Вуд ниже его на целую голову? Сердце забилось где-то в горле, когда ладонь Оливера скользнула по его груди, сгребая в кулак ткань футболки, когда он уткнулся носом в его шею, быстро дыша, обжигая горячим дыханием. Маркус еще теснее прижал его к себе, оглаживая спину широкой ладонью.       — Зачем ты уехал? К этим… французам, — с жаром прошептал он.       Вуд встрепенулся и неожиданно отстранился. Он поднял на Маркуса блестящие глаза, глядя на него с укоризной.       — Мне действительно пора. ***       Было уже далеко за полночь. Он сел на кровати и зажег светильник. Голова просто раскалывалась. Теперь, пока его не вырвет, она не пройдет.       Кровать прогнулась под чужим весом, и перед носом возник стакан воды.       — Выпей это, Маркус, — сказал Уиллоуби.       — Я не хочу.       — Так нужно.       Он подчинился, глотая горькую прозрачную жидкость и щурясь от резкого света ночника.       — Почему у нас в комнате столько белого? Прямо как в больнице. Неужто нельзя было подыскать номер с нормальной расцветкой и нормальной мебелью?       — Тебе просто надо поспать.       Маркус вздохнул, поставил стакан на прикроватную тумбочку и покачал головой.       — Вуд меня не помнит. Совсем не помнит. Но я-то знаю, что между нами что-то было. Я чувствую это. Каждый раз, когда я его вижу, у меня просто голова разрывается на куски, словно арбуз под топором.       — Спи, Маркус. Не думай сейчас об этом, — сказал Уиллоуби и погасил светильник. ***       — Пиши заявление по собственному. Скандала в сборной я не потерплю. Что будет, если журналисты пронюхают? А они обязательно пронюхают об этом.       — Да не брал я его метлу! Больно нужна она мне. Старый хлам. На таком в пятидесятые годы моя бабушка летала.       — Ты продал метлу Виллоу какому-то фанату, да еще и запросил за нее втридорога. Черт, Флинт, да кто угодно это подтвердит! Мне уже надоели твои выходки.       — Да какие выходки?!       — Пропущенные тренировки. Драки.       — Какие драки? Вы о чем?       — Ты подрался с Кроссбилом! Вывихнул ему челюсть. Он месяц летать не мог. Ты что, забыл?!       — Он что, зубами за метлу держится?       — Пиши по собственному.       — Не буду.       — Тогда я уволю тебя за профнепригодность.       — Да не дрался я с Кроссбиллом! Не дрался! Не дрался!       — Совсем у тебя от выпивки память отшибло!       — Ну, давай, блядь, уволь меня! Кто играть тогда будет в твоей сборной, а? Тренер-хуенер. ***       Маркус резко подскочил на кровати. Что-то его разбудило. Он сперва не понял, что именно. За окном было еще совсем темно. Кажется, где-то далеко внизу кукарекал петух. Долбаная албанская деревня. Захотелось взять тесак и отрубить проклятой птице голову. Это от нее у него мигрень. Горланит по ночам свои песни, а ему потом весь день мучиться.       В голове вдруг что-то провернулось. Он подскочил к шкафчикам с лекарствами, на ходу зажигая люмос. Это должно быть где-то здесь. Ну где же оно? Он стал торопливо сметать с полок пузырьки с микстурами, тюбики с мазями, бутыльки и коробочки. Да где же оно? Он метнулся на кухню. Раскрыл шкафчик с посудой, попутно раскокав пару чашек. Нет. Не то. Спальня. В шкафу его нет. В тумбочке? К черту, пусть валится. Кровать! Он спрятал их в кровати!       Маркус медленно поднял матрас, боясь ошибиться и не обнаружить под ним искомого. Но нет, вот он. Крошечный флакон с прозрачной жидкостью поблескивает в слабом свете, просачивающемся через окно. Скорее слить все это в омут памяти и погрузиться в чужие воспоминания — вот что ему сейчас нужно. ***       Железная кровать скрипит и громыхает, словно это не кровать, а Хогвартс-экспресс. Бледная луна прорывается сквозь зашторенное окно, и в неверном свете этой луны два лихорадочно двигающихся мальчишеских тела кажутся еще более изломанными и болезненными.       Они специально трансфигурировали себе именно такую кровать в Выручай-комнате, чтобы было еще острее. Еще жестче. Специально не стали застилать ее матрасом, чтобы Вуд каждый раз в кровь сдирал колени и локти. Он всегда был снизу, и Маркус никогда не мог удержаться от того, чтобы как следует приложить его лбом о металлическую спинку кровати. Он знал, что Вуду все это нравится. Вуд никогда бы в этом не признался, но ему это чертовски нравится. А Маркус каждый раз склоняется к его ухо и горячо спрашивает:       — Вуд, ты меня любишь?       И Вуд выдыхает:       — Люблю.       — Любишь?       — Люблю.       — Действительно любишь?       — Ты же… Знаешь… Что… Люблю…       А потом они целуются, и Маркус то обнимает его, то прижимает к себе, то разглядывает его лицо, не в состоянии наглядеться, гладит эти его брови и не верит, не верит, не верит, что рядом с ним Вуд. Именно поэтому ему каждый раз необходимо словесное подтверждение. Именно поэтому он каждый раз боится, что Вуд растает в его руках, словно дымка, что если его вот так не стискивать могучими руками в крепких объятиях вплоть до полного удушения, тот обязательно утечет из рук и развеется, будто бы его никогда и не было. Он боится. Он буквально изъеден собственным страхом.       Воспоминания накатывают на него, словно лавина. Погребают под собой, лишая возможности сделать вдох. Он выныривает из омута памяти, раскрывая рот, словно рыба, в тщетных попытках наполнить легкие воздухом. Теперь он все вспомнил. Теперь ему все понятно. Нужно срочно найти Вуда и показать ему эти воспоминания.       Он рванулся к двери. Та оказалась закрытой. Тогда он подбежал к окну, поднимая вверх тугую раму. Он полетит прямо отсюда, только взять метлу. Нет. Лучше он аппарирует.       Маркус пытается сделать рывок для аппарации, но заваливается на подоконник. Он чувствует, как внешние силы закручивают его в тугом вихре, как тело больно стукается об пол, а в глазах — темно. Он шарит по полу, словно слепой, пытаясь подняться на ноги. Свет прорывается сквозь сощуренные веки. Он не узнает это место. Кажется, коридор, ведущий к раздевалкам «Уимбурнских ос»?       Он идет в сторону раздевалки. Впереди него шагают игроки с метлами на плечах. Он сразу узнает среди них точеную фигурку Вуда. Тот порывисто шагает, гордо задрав голову, улыбается своему собеседнику и что-то ему отвечает. Кадык ходит ходуном по горлу. Блестящие глаза искрятся смехом.       Маркус настигает их и окликает Оливера.       — Вуд. Можно с тобой поговорить?       Вуд останавливается, недоверчиво глядя на Маркуса. Улыбка сразу же исчезает с его лица, сменяясь напряжением и тревогой.       — Чего тебе? — вскидывает он голову.       Маркус оглядывается на игроков, ожидая, пока те уйдут в раздевалку, оставив их в коридоре один на один. Потом он нервно облизывает губы и заглядывает Вуду в глаза.       — Ты сделал себе обливиэйт. Подожди, дай мне договорить, — останавливает он жестом собирающегося возразить ему Вуда. — Не отрицай этого. Вот твои воспоминания. Вуд, мы были вместе. Еще когда учились в школе. Мы с тобой спали…       — Оставь меня, — Оливер пытается отпихнуть от себя Флинта. Тот только поднимает вверх руки, показывая, что не причинит ему вреда. — Я не собираюсь обсуждать этот бред.       — Это не бред! — срывается на крик Маркус, а потом тихо добавляет: — Это правда. Просто посмотри.       — Ну что ты ходишь за мной, Флинт? Зачем изводишь меня? Мы с тобой миллион раз об этом говорили. У меня невеста есть. Скоро у нас свадьба. И прекрати донимать меня этими разговорами, пока я не вызвал охрану.       Он пытается обойти Маркуса, но тот не пускает его, притискивая к стене.       — Просто скажи, зачем? Зачем ты решил забыть меня? Нас?       Вуд поднимает на него блестящие полные отчаяния глаза и медленно проговаривает:       — А разве не понятно?       — Понятно, Вуд. Ты стыдишься собственных чувств. Стыдишься меня. Твое больное самолюбие никогда не позволит тебе признать, что ты получал удовольствие, когда я тебя трахал. Не дай Мерлин кто-то узнает, что молодое дарование квиддича оказался грязным педиком. Но только что стыдного в любви, ответь мне, Вуд?       — Ты говоришь не то! — воскликнул Вуд. — Я никогда не стыдился любви!       — Тогда зачем ты от нее отрекся, Оливер?       Петухи. Откуда здесь петухи? «Осы» что, держат кур на стадионе? Маркус ощутил, как голова наливается жаром приближающегося приступа мигрени.       — Ты сам от нее отрекся, Маркус, — прикрыл глаза Вуд, приваливаясь головой к стене. — Ты. Сам.       Маркус бухается на колени, обхватывая Вуда за ноги, утыкается носом ему куда-то в ремень.       — Вернись ко мне, прошу, вернись. Я буду любить тебя. Я буду делать все, как ты захочешь. Ты сам будешь меня трахать, как захочешь и куда захочешь. Только вернись. Я разваливаюсь без тебя на куски.       — Маркус, — ладонь скользит по его волосам. — Слишком поздно, Маркус. Это ведь ты все разрушил. Ты от меня ушел. Ты от меня отрекся.       Вокруг оглушительно орали петухи. Их крики проникали в мозг, разрывая его изнутри, раскалывая сознание на множество частей. И картинка перед глазами тоже рассыпалась мелкими пазлами, проваливаясь куда-то в мертвую черноту. Он поднял глаза на Оливера, пытаясь поймать ускользающим сознанием его взгляд, хватаясь за него, как за спасение, но Вуд уже рассыпался на разноцветные осколки, и Маркус рухнул вслед за ними в безжизненную непроглядную тьму. ***       Из-под плотно задернутых штор в больничную палату пробивается солнечный свет, ползет желтой полосой по светлой стене, и в его лучах кружатся пылинки. Если прищурится, то среди них видны тонкие разноцветные искорки. По тумбочке ползает ленивая муха, заползает на журнал, с которого улыбается темнокожий юноша в синей форме с алым петухом на груди. Муха присаживается и довольно трет лапки. Где-то капает вода.       Из коридора доносятся раздраженные голоса. Кто-то кому-то что-то выговаривает. В палату быстрой походкой входит медсестра, легко цокая каблуками, сгребает с тумбочки пустые склянки, мусор и журнал, а затем выходит, забыв закрыть за собой дверь, и оттуда теперь отчетливо слышен басовитый голос врача.       — Кто вообще догадался принести в палату эту макулатуру? — сердится он. — Дайте-ка это сюда, Сьюзен. О, Мерлин мой, еще и о квиддиче. Вы вообще соображаете? Выбросите это немедленно! Я понимаю, что сейчас чемпионат мира в разгаре, но так же нельзя! Ему категорически противопоказано волноваться. Доктор Степлтон, у Маркуса вчера был приступ. Я дал ему успокоительное, и сейчас он спит. Но, боюсь, без вашего вмешательства нам уже не обойтись. Состояние его очень тяжелое. Он требует вернуть ему воспоминания, а это может быть для него смертельно, и я не могу пойти на это без вашей рекомендации.       — Мне необходимо изучить анамнез, — медленно ответил старческий голос. — В целом, я согласен с вами. Нам не стоит так рисковать.       — Маркус последние дни словно взбесился. Стал требовать, чтобы я вернул ему его воспоминания. Думаю, на него так подействовал этот злосчастный спортивный журнал. Он ведь ушел из квиддича со скандалом. Думаю, его тяготят мысли об этом. Я связался со своим приятелем с кафедры ментальной медицины. Они там у себя умеют разделять воспоминания. Кое-что вычленили, кое-что подкорректировали и выдали ему безопасную версию. Но, мне кажется, он начал сам что-то вспоминать.       — Медицинский обливиэйт исключает возможность того, что пациент когда-нибудь самостоятельно вспомнит забытое, — сказал доктор Степплтон. — В моей практике были единичные случаи, но все они заканчивались очень плачевно. Кратковременное возвращение памяти может быть признаком сильнейшего расстройства мозга.       — Боюсь, что все факты на лицо, — согласился врач. — Последние дни Маркус принимает меня за кого-то из своих товарищей по команде. Кажется, у них там был кто-то с похожей фамилией. Думаю, нам пора созывать консилиум и что-то уже решать. И, да, Сьюзен, напишите письмо этому мистеру Вуду. Хотя нет. Совой долго. Найдите мне его адрес. Я свяжусь с ним по каминной сети. Мне кажется, его присутствие нам тоже понадобится. ***       Оливер Вуд сидел в небольшом светлом кабинете и разглядывал сидящего перед ним мужчину средних лет. Тот был слегка полноват, с крупными чертами лица, но в целом производил приятное впечатление. Спокойный взгляд внимательных умных глаз внушал ему доверие и располагал к разговору. На его груди был закреплен бейджик с надписью «Доктор П.С. Уиллоуби. Отделение памяти».       — Поздравляю вас с выходом в полуфинал, мистер Вуд, — начал доктор. — Мы тут всем отделением смотрели матч и очень восхищены вашей игрой. Надеюсь, что в этом году вы наконец-то принесете сборной Англии долгожданную победу.       — Спасибо, — сдержанно сказал Оливер и слегка улыбнулся.       — Кстати, у вас очаровательная дочка. Сколько ей?       — В конце лета исполнится два.       — Прекрасный возраст, — ответно улыбнулся доктор Уиллоуби. — Что ж, мистер Вуд, думаю, вы догадываетесь, зачем я вас сюда пригласил?       Оливер опустил взгляд, сосредоточенно разглядывая столешницу.       — Да, догадываюсь.       — В таком случае, буду с вами откровенен. Вы наверно в курсе, что я лечащий врач Маркуса Флинта. Он уже год проходит лечение в нашем отделении памяти, но сейчас его состояние резко обострилось. Мистер Флинт несколько лет назад сделал медицинский обливиэйт. Сделал неудачно у каких-то частных практикантов. Пару лет его ничего не беспокоило. До тех пор, пока он не получил в одном из матчей сильную травму головы. По всей вероятности, это спровоцировало острые мигрени, а за ними последовали провалы в памяти.       Доктор открыл какую-то папку и пролистал пару страниц.       — Первое время голова не слишком сильно беспокоила его. Он продолжал играть за сборную, участвовал в чемпионатах. Но в какой-то момент болезнь взяла верх. Он стал неадекватен. Насколько мне известно, частые приступы ярости приводили его к конфликтам с другими игроками и с тренером. Вы ведь, кажется, тогда еще не играли за сборную?       — Да, меня пригласили в сборную после ухода Маркуса.       — А ушел он со скандалом, — добавил врач. — Скажите, мистер Вуд, вы ведь, кажется, учились вместе с Маркусом в школе. Да и начинали карьеру в квиддиче одновременно, только выступали за разные клубы. Может быть, вам известно, что спровоцировало Маркуса? Что подтолкнуло его к обливиэйту?       Оливер поджал губы. Он готов был довериться этому человеку, но причина, о которой тот спрашивал, была слишком интимной и откровенной, даже при условии сохранения врачебной тайны.       — В школе мы с Маркусом достаточно близко… общались, — начал он. — И после ее окончания тоже. Мы дружили, пытались вместе пробиться в «Паддлмир юнайтед». Но потом у нас вышла серьезная ссора. Думаю, что именно она подтолкнула его к тому, чтобы стереть себе память.       Доктор внимательно посмотрел на Оливера. По его взгляду было видно, что он понял из его слов гораздо больше, чем сказал Вуд, и для этого ему не нужна была никакая легиллименция.       — Я понимаю, — сказал он, — Вам, вероятно, тяжело об этом вспоминать.       Тяжело. Да, ему было тяжело. Он и сам тогда был на грани того, чтобы сделать обливиэйт. Но он решил, что должен быть сильнее. Должен доказать самому себе, Маркусу, всем, что он тоже чего-то стоит. С тех пор прошло много лет, и он давно переборол свои чувства, переболел Маркусом, но воспоминания от этого легче не становились.       Доктор вытащил из тумбочки журнал и протянул его Оливеру.       — Вчера у Маркуса случился сильнейший приступ, — сказал он, — и мне кажется, что спровоцирован он был вот этим журналом.       На обложке был изображен молодой охотник Франсуа Ле Кок, восходящая звезда сборной Франции. На синей форме его был вышит роскошный алый петух. Вуд вздрогнул. Ему вдруг стало все понятно.       Первый год после окончания Хогвартса они встречались. Все шло прекрасно, им было хорошо вместе, но все начало разваливаться перед началом отборочных в Паддлмир Юнайтед. Маркус зазнался. Он завел дружбу с охотником Виллоу. В тот год к тому же возродилось движение пожирателей. Маркус все чаще был груб, невнимателен к чувствам окружающих, то и дело хамил, а иногда и лез в драку без причины. Конечно, в школе он тоже был не подарок. Однако, Оливеру казалось, что он сильно изменился с тех пор, как они начали встречаться. Но перед началом отборочных вернулся прежний Флинт, и даже еще хуже.       Они стоят в раздевалке вместе с основным составом команды. Виллоу каким-то образом прознал про их с Вудом отношения, чего Маркус больше всего боялся, и рассказал по секрету другим игрокам. Флинта больше всего страшило, что слухи дойдут до тренера, а о его непримиримой гомофобии знали даже те, кто никогда не интересовался квиддичем. Оливер отчетливо видит насмешливые лица игроков, их переглядывания, когда они с Маркусом вместе входят в раздевалку, откровенные шепотки за спиной. Флинт чудовищно смущается, не зная, куда деваться от стыда. Виллоу, конечно, подначивает своих товарищей на издевки из личного мотива не допускать талантливых новичков в команду. Но для Маркуса ситуация кажется ужасающей.       — Эй, Флинт, — насмешливо говорит Виллоу. — Это правда, что вы с Вудом — педики?       Флинт медленно поворачивается к нему всем корпусом. На его щеках полыхает багровый румянец. Глаза блестят так, будто он вот-вот расплачется от злости и обиды.       — Что? — хрипло переспрашивает он. — Я — педик? Я — педик?! Кто тебе такое сказал, Виллоу? Да это идиот Вуд распускает слухи! Он со школы бегает за мной, мечтает, чтоб я его трахнул. Эй, Вуд, я по телочкам, понятно тебе? Так что приглуши сарафанное радио и закрой свой грязный рот.       — Что ты несешь? — стискивает на груди его мантию Вуд, изумленно глядя снизу вверх.       — Убери от меня грабли! — отталкивает его Маркус. — Не смей ко мне прикасаться, педераст! Ты петух! Петух! Знаешь, что это означает в Азкабане? Что тебя долбят в задницу все, кому не лень, и тебе это нравится!       Дверь в раздевалку скрипнула. Вуд поворачивает полыхающее лицо и сталкивается с удивленным взглядом тренера «Паддлмир Юнайтед».       — Ну так что, мистер Вуд, — прервал его воспоминания доктор Уиллоуби. — Могу я рассчитывать на вашу помощь?       Оливер поднял на него глаза.       — Разумеется, — сказал он. — Я сделаю все, что в моих силах. ***       Он осторожно вошел в палату и посмотрел на лежащего перед ним человека. Он поначалу даже не узнал его, худого, заросшего щетиной, с отросшими волосами. Изможденные кисти рук лежали поверх одеяла и только глаза светились непривычным спокойствием и теплотой.       Прошло десять лет. После их расставания прошло десять лет.       Вуд застыл возле двери в нерешительности, не зная что делать. Они продолжали разглядывать друг друга. Наконец, Маркус сказал:       — Я видел тебя сегодня во сне. Ты куда-то шел. Я спросил, куда, а ты мне ответил, что идешь, чтобы посмотреть вместо меня мои воспоминания. Врачи уверены, что эти чертовы воспоминания могут меня убить, — грустно усмехнулся он.       — Я бы посмотрел их вместо тебя, — произнес Вуд, чувствуя, как дрожит его подбородок.       — Ты пришел, чтобы меня отговорить? — спросил Маркус.       Вуд быстро пересек палату и сел на край кровати, вглядываясь в его лицо. Сердце колотилось быстро-быстро. Он ведь переборол свои чувства?       — Что я могу сделать, чтобы ты их никогда не смотрел? — дрожащим голосом спросил Оливер.       — Я должен их посмотреть, — тихо сказал Маркус. — Так надо.       Он сказал это так торжественно и так уверенно, что Оливер тут же почувствовал себя маленьким ребенком, которому взрослый объясняет, зачем ему собираются сделать прививку.       — Ты простил меня? — спросил Флинт.       — Давно.       — Ты счастлив?       Оливер с трудом проглотил острый комок в горле.       — Да.       Кровь вдруг прилила к лицу. Что-то сдавило горло, и в глазах вскипели слезы. Он отвернулся к окну, глупо прикрывая лицо рукой, пытаясь незаметно вытереть рукавом рубашки разом повлажневшие глаза.       Маркус бережно сжал его руку прохладной ладонью.       — Я не боюсь, — сказал он. — Просто знаю, что теперь все будет хорошо. Самое паршивое в жизни — это бояться и не верить. Я раньше не верил, понимаешь? В нас не верил. Как я мог быть таким дураком!       Оливер, махнув на конспирацию, вытер слезы и посмотрел на Маркуса.       — Пожалуйста, не смотри ты эти воспоминания! Они давно уже ничего не значат! Хочешь, давай убежим отсюда, улетим, уедем туда, где нас никто не найдет. Только не смотри их, Маркус!       — Тебе нельзя бежать, — сильнее сжал его руку Флинт. — У тебя дочка. Все будет хорошо, Олли. Ты только будь рядом, когда мне принесут омут памяти.       — Я буду рядом, — пообещал Вуд. За окном вдруг полил долгожданный дождь, освобождая измученный город от изнуряющей жары. Где-то вдалеке послышались песни и крики. Английские болельщики продолжали праздновать выход сборной в полуфинал. Мелодично закукарекал рожок, выводя бодрую замысловатую мелодию. Петухи больше не пугали его. Они напоминали о том, что скоро взойдет солнце.