Сломанные часы

***

Шото просыпается посреди ночи от того, что стоящие на тумбочке древние часы перестают тикать. Привычка — вторая натура, и монотонный громкий звук двигающейся стрелки обязателен, как и ежедневные молитвы. Когда он исчезает, это тревожит. В его небольшой комнате тихо, шуметь больше нечему, обстановка едва ли не спартанская — много места и мало мебели: комод, неудобная кровать, маленький грубый стол со стулом, тумбочка и высокий старый шкаф, в который он вешает только рясу и пальто. Шото пару секунд рассматривает потолок: знакомые трещины на грязно-белой штукатурке, круглое мокрое пятно — напоминание о протекающей крыше. Надо бы починить, да руки не доходят. — Прости, что разбудил. Он медленно поворачивает голову. Мидория сидит на комоде у стены — на самом краю, будто ничего не весит, и под ним даже не шевелятся шаткие и вечно скрипящие от любого сквозняка ножки. В своей темной одежде он почти сливается с окружающей чернотой, смотрит куда-то вниз, выпрямившись и сложив руки на коленях. Свет луны полоской падает через незашторенное окно, и Шото привычно отмечает большие тени невидимых крыльев за его спиной. Мидория не поворачивается, занавесив лицо челкой, и почти не двигается. Шото не спрашивает, зачем он пришел, но им и не нужно говорить вслух. — Здесь спокойно… — произносит Мидория, словно оправдываясь, и замолкает, повернувшись к окну. Краем зрения Шото замечает, что в темноте его глаза бликуют маленькими фонариками, как у кошки. — Рядом с тобой, — продолжает тот. Шото подавляет вздох и садится. Скомканное в ногах одеяло едва прикрывает щиколотки — видимо, ему снова снились кошмары. Липкое прошлое не отпускает ни в одной из реальностей. Печать на пояснице молчит, никак себя не проявляя, значит, можно не извиняться за внезапный призыв во сне. — Наверное, это правильно, — пожимает плечами он. — Думаешь? — Да. Это же церковь. Когда-то церкви были и твоим домом. Мидория тихо выдыхает, упираясь ладонями в колени, и качает головой. — Может быть. Надо бы разобраться, насколько я зависим от мест силы… — задумчиво бубнит он. — А может, дело в контракте… Шото трет глаза и зачесывает волосы назад. Мидория редко приходит просто так, и в такой обстановке не получается сразу собраться, нацепив маску правильного священника, которую он с легкостью держит перед прихожанами. — Как считаешь, зачем он дает нам человеческие имена? Зачем создает разными? — вдруг спрашивает тот. — Кто знает, — расплывчато отвечает Шото. Его не тянет на философские рассуждения, но и грубить совсем не хочется. Сонливость тоже бесследно исчезает. — Чтобы мы были больше похожи на людей? — Мидория поводит плечами, будто проверяя тяжесть крыльев за спиной. — Но мы не люди. Мы меняем чужие судьбы и не можем управлять своей. У нас, в отличие от людей, нет выбора, нет права жить так, как хочется, нет самого права чего-то хотеть. И нет права задаваться вопросами. Разве это правильно? Разве нужно только наше беспрекословное послушание? Его голос спокойный, надтреснутый, словно этот монолог он проговаривает не в первый, и даже не в сотый раз. Наверное, это появление Бакуго в их городе выбило его из колеи, думает Шото. Опять. Он понимает, что ответа от него не ждут, и все равно говорит: — Каждое его творение уникально. — Но не каждое идеально? — почти шепчет Мидория. — Идеал невозможен, — твердо отвечает Шото, не успевая подумать — вбитые с детства отцом истины пробиваются непроизвольно. — Ни в одном из живущих, ни в ком, кроме Бога. Не сотвори кумира. Он не может видеть с такого расстояния, но чувствует, как Мидория улыбается. — Какие правильные слова, Тодороки-кун. Мидория всегда ходит бесшумно, не издавая ни единого звука — под ним не шуршат старые доски пола, не скрипит просевшая от времени деревянная дверь. На него не срабатывают человеческие сигнализации и датчики движения — простая техника не воспринимает сложных потусторонних существ и часто перестает работать. Как его часы. Вот и сейчас Шото всего лишь моргает, а тот уже стоит перед кроватью, сложив руки за спиной. Кажется, от его шагов не колышется воздух — он будто наполовину нематериален, и уже одно это слишком отличает его от людей. Бакуго, наверняка, тоже так может, вдруг вспоминает Шото. Но почему-то не пользуется. Его реальность не вызывает сомнений даже у тех, кто ангелов видеть не способен. Трудно сосчитать, сколько раз тот распахивал двери ударом ноги, врываясь в человеческие помещения без приглашения, шумел, ругался и издавал кучу прочих звуков, ясно давая понять всем окружающим, насколько ангелы бывают материальными. Давая понять, что он — здесь и сейчас, настоящий и ощутимый, горячий, как пламя священных костров, на которых в древности сжигали грешников. На одном из которых точно сожгли бы Шото за все его поступки. Мидория наклоняется близко, даже слишком, и кладет руку на его плечо, словно чувствует настроение. Холодные пальцы обжигают голую кожу, кудрявые мягкие волосы щекочут щеку и висок. От него остро пахнет лесом и летней ночной прохладой, будто из распахнутого настежь окна. Но окно закрыто, а за ним — глубокая промозглая осень. Шото глубоко вдыхает, прикрыв глаза. С человеком Мидорию не перепутаешь. — «Ибо Господь вручил нам ключи от Неба», — шепчет тот ему на ухо, касаясь губами на каждом слове. — Да? До Шото начинает доходить, зачем он без предупреждения появился посреди ночи. — Я пришел поговорить, — будто услышав его мысли, говорит Мидория. — Ты мучаешься и не высыпаешься, я чувствую твою усталость, это становится опасным. И ты опять звал во сне… Он делает паузу, замирая над ним. Крепче сжимает плечо. Шото невольно тянется к печати на пояснице, прикасается к выпуклому шраму контура и непонимающе хмурится — та совсем не беспокоит, не жжет, как обычно после использования призыва. —…не меня, — заканчивает Мидория многозначительно. Шото сглатывает и отводит взгляд, снова рассматривая мятую постель. Все-таки, он надеялся, что это были кошмары. С ним давно такого не случалось. — Но здесь только я, Тодороки-кун, — ровно произносит Мидория, надавливая на его грудь раскрытой ладонью. — И могу помочь. Позволишь? Обычно он не лжет, но в этот раз Шото не уверен, кому из них двоих сейчас это нужно больше — ему или Мидории. Возможно, обоим, и он молча кивает, закрывая глаза, позволяя поцеловать себя — коротко и почти целомудренно. Тот запросто мог не будить его, прийти во сне и делать, что угодно, как обычно поступают демоны, но Мидории это не нужно. Любопытному бывшему ангелу нужно другое — его согласие, добровольное принятие с полным пониманием последствий. Его чувства, его эмоции, не затуманенные возможными оправданиями — его чистые пороки. Он раздевается беззвучно — а может, одежда просто исчезает с него, Шото не смотрит. Увитые шрамами руки мягко переворачивают его на живот, и Шото послушно подчиняется, зажимая одеяло между ног. Глубоко вдыхает и медленно выдыхает, чувствуя, как неторопливо стягивают белье чужие пальцы. Мидория всегда так осторожен, будто от его прикосновений Шото может рассыпаться в пепел. Наверное, старая привычка. У него давно нет такой власти — с черными, как у ворона, крыльями невозможно очищать грешные души. Зато можно трогать без страха ненароком убить, чем Мидория и пользуется, проводя кончиками пальцев сначала по бедру, а затем — ниже, спускаясь к самым щиколоткам, рисуя на его коже невидимые узоры. Печать вспыхивает внезапно, милостиво заставляя тягучее горячее удовольствие бежать по венам, и к этому Шото так и не привык за все годы контракта — да и не знал раньше, что демоны могут так ее использовать, отец никогда о таком не рассказывал. Шото бы в голову не пришло позволять такое первому контрактному демону. Но это Мидория, однажды отправивший то адское отродье в небытие и подчинивший себе печать, и Шото ему обязан. Они слишком крепко связаны, чтобы отказывать. Проснувшуюся гордость он душит в зародыше, сжимая зубами подушку. Мстительная гордыня — самый страшный и самый глупый его грех, за который он и так никогда не расплатится. Мидория убирает руку, разрывая прикосновение, и Шото выгибает на кровати от резкой болезненной судороги. Разум быстро застилает пеленой, тело больше не подчиняется, в груди испуганно колотится сердце. Пальцы покалывает от желания прикоснуться к себе, избавиться от мешающего вдохнуть напряжения. Ему даже не нужно много времени на подготовку, в плотном тумане похоти он готов растягивать себя сам — собственными пальцами, мерзко и постыдно вскидывая бедра, до боли зажмуривая глаза, чтобы не вспоминать об этом утром. Потому что иначе — не получается, а это — единственное доступное наказание, и он его заслужил. Хотя наказанием это назвать нельзя, и они оба это знают. Мидория входит мучительно медленно, неторопливо проскальзывая внутрь, и первый глубокий толчок отдается дрожью до самых кончиков пальцев. Он кладет ладонь на печать, нежно обводит выступающие контуры, и та снова нагревается, пока не начинает пылать жгучим клеймом. От нее по всему телу расходятся приятные волны, делая все ощущения отчетливее, сильнее — Мидория намеренно распаляет его, играясь с магией печати, будто его самого может быть недостаточно, и Шото стонет, рефлекторно подаваясь назад и стараясь продлить контакт. Реальность плывет, это уже не его воля и совсем не его желание, но он не противится — так проще. Проще поддаться контракту и сказать себе, что его совратил демон, а не собственное грешное тело. Проще забыть обо всем, что снилось до этого, о чужом имени в смятом одеяле, о дневных встречах — слишком частых для этого города и его церкви. Проще, когда на все происходящее, на эту связь, на общие стоны от глубоких толчков — есть какая-то высшая причина. Цель. С целью всегда все становится проще — Шото знает это еще с детства. Мидория осторожно переворачивает его на бок, поднимает ногу, закидывая себе на плечо, и вновь входит, проскальзывая на всю длину, еще глубже, чем до этого. Задает тот же тягучий, как карамель, неторопливый темп. Волосы путаются, лезут в лицо, Шото цепляется за подушку, как за спасательный круг, и бросает случайный взгляд сквозь спутанную челку. Луна подсвечивает Мидорию сзади, выделяет зыбкие границы расправленных черных крыльев. Его зрачки светятся в темноте, горят колдовским зеленым, рот приоткрыт, и в поджатых губах и нахмуренных бровях столько болезненного удовольствия, что кажется, еще немного — и он провалится в Ад, забирая Шото вместе с собой. Он смотрит прямо на него, ловит взгляд, и Шото только тогда осознает свою ошибку, когда кудрявые зеленые волосы вдруг идут рябью и сменяются жесткими светлыми. Взгляд становится прямым и злым, отливая багровым, а в грубых и резких движениях не остается ни капли нежности и осторожности. За спиной знакомого морока раскрываются ослепительно белые крылья, пока он трахает его, вбиваясь мощными толчками, сочащимся яростью голосом называя отвратительным грешником, давно заслужившим такого обращения. И Шото сгорает под его прикосновениями дотла, до самых костей — наконец-то очищаясь, умирая в праведном огне, избавляясь от бремени. И это кажется таким единственно правильным, необходимо нужным, будто так и должно быть. — Отпусти, — не своим голосом почти требует Мидория, и Шото кончает, зажмуриваясь и пряча лицо в подушке. Морок рассеивается сам собой, оставляя после себя только ощущение пустоты. Мидория ласково гладит его по колену, успокаивающе целует в щиколотку, придерживая рукой, продолжая двигаться медленно и так глубоко, что Шото кажется, словно он может достать прямиком до сердца. Произносит сорванным шепотом: — Я тоже о нем думаю. И это — их ночное откровение, одно на двоих. Слишком грязное, чтобы думать о нем днем, слишком очевидное, чтобы говорить вслух. Мидория глухо и как-то отчаянно стонет, входя последний раз, и внутри Шото становится горячо и мокро. Демоническое семя жжет не хуже кипятка, печать удовлетворенно светится — Шото видит ее зеленые отсветы на стене и сжимает зубы, переставая сопротивляться. Сытая темная магия проходит насквозь, прошивая еще одним, сухим оргазмом, сводит судорогой все мышцы и оставляет после себя обмякшей, расслабленной куклой. Мидория выходит не сразу — прислушивается к себе, к Шото, гладит ладонями по голой коже, завороженно следя за движением собственных рук, будто читает его на ощупь. Тихо говорит: — Я забрал твои грехи. Теперь все… какое-то время должно быть в порядке. Он замирает, рассматривая его лицо. Улыбается: — Ты такой красивый, Тодороки-кун. Как ангел. Каждый раз удивляюсь… Не договорив, он наклоняется и прижимается в поцелуе, вопросительно кружа языком по нижней губе, совсем робко прося поцеловать себя, а не целовать самому. Шото поддается — втягивается, мягко перехватывая инициативу, роняет его на себя — прохладной грудью на горячую кожу. На вид Мидория совсем не хрупкий, весь состоит из упругих мышц, но на ощупь — легкий, почти невесомый, как пуховое перо или паутина. Это поражает. Шото позволяет рукам запутаться в кудрявых волосах, слегка прикусывает юркий язык, вырывая удивленный всхлип. Мидория внезапно обхватывает его лицо пальцами, так отчаянно и цепко, словно он может куда-то сбежать. Они оба раненые, думает Шото. Каждый по-своему. Однокрылые калеки, которые цепляются друг за друга, пытаясь удержаться на высоте и не разбиться. Пытаясь урвать каплю удовольствия в океане боли, спрятаться друг в друге от того, что неумолимо ожидает в конце. Только от реальности не спрятаться навсегда, да и от себя тоже. А в реальности от всех мостов остались только обгоревшие останки. На узкой кровати вдвоем становится тесно. Мидория лежит на его руке, задумчиво поглаживая кончиками пальцев круглый шрам вокруг глаза. Шото хмурится, обнимает его другой рукой и прижимает к груди, заставляя вжаться куда-то в шею, под подбородок. От его волос приятно и совсем не по-человечески пахнет летней ночью. — С тобой спокойно, — снова повторяет Мидория, будто для него это что-то действительно важное. Его слова росой оседают на разгоряченной коже, запутываются в сбитой в комок простыне. Засыпая в тишине, Шото закрывает глаза, отгораживаясь от тревожных мыслей. Время застывает в одном мгновении, повинуясь неподвижной стрелке сломанных часов. Их спокойствие — это короткие передышки в бесконечной войне с давно известным финалом, между молотом и наковальней, между Раем и Адом. Они оба неправильные, слишком серые для черно-белого мира: грешный, продавший душу священник и ангел, падший с небес за любопытство и любовь к людям. Для них нет дороги обратно, нет правильного пути, нет даже перспектив, чтобы надеяться. Но вот так — ночью, на скомканной постели, в объятиях, это почти незаметно.