Извращение

От закипающего на плите чайника окна запотели, и звёзды из огненных точек превратились в мутные шары. На кухне пахло травяным чаем и табачным дымом, который пропитался во всё, что только можно: в обои, в столовую тряпку, в воду в графине, в листья растения, стоявшего одиноко на подоконнике. Глеб разлил кипяток по кружкам, тоскливо посмотрел на циферблат часов и сел за стол, обхватив бесчувственными ладонями горячую кружку. Было уже поздно. Спустя какое-то время, ведомый запахом трав, в дверном проёме возник Вадим. Он тяжёлым взглядом обвёл небольшую кухню и, не силясь шагнуть за порог, облокотился на дверной косяк. — Ну, сколько ещё стоять там будешь? — спросил Глеб и недовольно сверкнул глазами исподлобья спустя несколько минут. Раздражением прикрываешься, я же знаю, что ты боишься, подумал Вадим и зябко повёл плечами, но всё же вошёл в кухню и сел за стол напротив брата. — Ты точно этого хочешь? — он положил руки на стол и сцепил их в замок. — Я уже всё решил, — Глеб, опустив голову, смотрел на собственное отражение, дрожащее на поверхности чая. На водяной глади он видел чуть искажённое лицо подростка, который старательно скрывает страх. Беспокойство выдавали только потемневшие от страха глаза с суженными зрачками, которые нервно бегали и цеплялись за всё, что только можно, отчаянно выискивая спасения. Глеб склонился и отпил горький чай, несколько раз стукнувшись зубами об кружку из-за дрожащей челюсти. — Хорошо, — спустя несколько минут Вадим понуро кивнул головой и покорно поднялся из-за стола. Он с грохотом выдвинул ящик со столовыми приборами и взял оттуда большой кухонный нож. Лезвие тут же, будто ожило, поймав свет лампочки, бросило блик. Глеб тем временем убрал пустые кружки и уселся на стол, поставив худые ноги на табурет, лихорадочно перебирая пальцами ног ветхую тряпку на нём. Вадим обошёл стол и встал позади брата. Крылья даются каждому с рождения. Но у Вадима их уже давно не было — первая любовь была яркой, пылкой, страстной и, казалось, навсегда. Но «навсегда» прошло слишком быстро, и Вадим остался с рваными шрамами на лопатках, напоминая, что разрезы сделаны на скорую руку. Старший ладонями трепетно зарылся в белоснежный и тёплый пух. Не обращая внимания на раздражённый вздох Глеба, уткнувшись лицом в крылья, принюхался: запах удивительно приятный и свежий, как у здорового и чистого тела, какое бывает у всех внеземных созданий. Вадим забрался шершавыми от многочисленных репетиций пальцами под футболку брата, чтобы почувствовать, как крылья срастаются со спиной. Пух становится ещё мягче, почти невесомым, так что ощущается горячая кожа, и кажется, что между лопаток — тоже перья. — Давай уже, не медли, — Глеб недовольно передёрнул крыльями. Но Вадим медлил, не хотел собственными руками уничтожать что-то прекрасное, чистое. Он, грешник, должен осквернить эту девственную чистоту, очернить эти белоснежные перья, безжалостно сломав крылья. Глеб снова нетерпеливо дёрнул крыльями, от чего перья издали лёгкий перезвон, и по ногам прошёл прохладный ветерок. Лезвие робко коснулось крыльев у основания, но тут же остановилось. Вадим замер. Он не сможет. — Извини, но я не могу, — выдохнул старший. — Хватит просить прощения. Сделай уже это! — крылья Глеба дёрнулись и теперь раздражённо с шорохом кружили кончиками по полу. — Я не могу, понимаешь? Не могу. — Руби! Или это сделает кто-то другой! — ядовито прошипел младший. Кто-то другой… Вадим не мог позволить кому-то другому причинить эту боль брату. Он должен сделать это сам. Нож дёрнулся и взрезал тонкую кожу на крыльях. Белые перья вмиг окрасились в алый. Лезвие стало безжалостно пилить тонкие кости. Глеб дрожал, сдавленно выл, царапал ногтями трясущуюся столешницу. Отрезанное крыло с глухим стуком упало на пол. Некогда белоснежные до рези в глазах перья окрасились в розовый. Глеб, лихорадочно дрожа, сидел на столе, в луже собственной крови. Оставшееся крыло нервно подрагивало в ожидании неизбежной участи. Глеб, пытаясь вырваться, дёрнулся, когда почувствовал, что нож коснулся второго крыла. Самойлов стиснул зубы, но глотка уже рвалась от еле сдерживаемого хрипа. Даже во рту чувствовался омерзительно приторный привкус меди. Хруст за спиной заполнил весь мозг Глеба, и тот уже стал во всю сожалеть, что позволил Вадиму сделать это с ним. Было нестерпимо больно. Внезапно от боли брызнули искры из глаз, огонь жадно слизывал ресницы с век и жёг щёки, оставляя на коже полосы шрамов. Отрезанные крылья задрожали в руках у Вадима и тут же со звоном рассыпались на миллионы маленьких частичек. Будто и не было. Глеб обхватил голову руками, уткнулся в свои колени и заплакал. Вадим поджал губы, созерцая неаккуратно покромсанные перья, уродские, по сравнению с крыльями, обрубки и глубокие царапины на светлой плоти, сделанные им самим. Остатки перьев были голубоватыми и нежно мерцали. Он погладил спину Глеба, и тот вздрогнул. Младший хотел обернуться и посмотреть на отнятое, но Вадим его остановил, поспешно взяв за подбородок. — Стой, не смотри. Я выключу свет. Не хочу, чтобы ты это видел.