В голове

Каждый раз, когда Аллен цепляется за мысль слишком долго, приходит страх. Гротескным полумесяцем на нарисованном небе, липким потом на железных цепях и цепкой серой пустотой где-то вместо между легких. Страх коварен, страх проворен, страх проникнет сквозь любую щель, а Аллен — грубой работы кукла из старой мешковины да с вышитым красной нитью шрамом. А внутри вата вперемешку с соломой, песком и землёй — что-то гниет, что-то задыхается, что-то вечно тянет вниз, что-то тяжелеет там, куда упали капли кислотного дождя. У Аллена вместо глаз две серебрянные пуговицы экзорцистского плаща, вместо крови чьи-то слезы и безмерное горе, а в голове — бардак, огромный неразгруженный склад с железной дверью и мощным замком из детских сказок. Аллену бы только вспомнить, понять, отыскать ключик на том бесконечном поле, а после раствориться, оставив Аллена-из-прошлого разбираться с этим безумием (он-то должен знать как), но залатанное чистой силой сердце отбивает: «Это не выход». Аллен не верит в Орден; Аллен и чистой силе особо не доверяет, но Клоун, его вечный спутник в левой руке, ещё не предал и не обманул, поэтому бледный экзорцист вслушивается в этот бешеный ритм и остаётся на месте, хотя ничего не точит так, как бездействие. Где-то там в его теле беснуется Ной-предатель, где-то там на его руках, возможно, застыла кровь его близких, где-то там он разбивает сердца хищным блеском золотых глаз, празднует победу над клоунской душой; подождите, ведь Аллен все ещё здесь, перед карикатурной луной, небрежно закрашенным небом и кривыми силуэтами сгоревшего леса, не хороните его, не убивайте. Если он «спит» так же, как когда-то спал Неа, то неудивительно, почему последний сошёл с ума. Время растягивается, время сжимается, замедляется, ускоряется, делает двойное сальто назад и рассыпается первым снегом по бесконечным дорогам, тает, исчезает в земле, вместе с землёй, прорастает пыльной травой под ногами и снова, снова по кругу. Время ускользает, расплывается и не даёт себя сосчитать, время играет с больной седой головой, пытает и наслаждается дрожащими, липкими от пота руками. Время шепчет ему: «Думай, думай!»; Время призрачно смеётся между уродливых стволов, Время просто ребёнок, которому наконец-то дали в руки куклу — Времени безумно нравится играть. Аллен прошёл все пять стадий, Аллен уверен, что уже мертв и не пытается думать дальше — бесконечный поток приводит его к лицам друзей, к их мертвым, лежащим на поле боя телам, к Ноевым пыткам, к тому, что заставляет остатки души сжаться в комок и затеряться в соломе и вате. Аллен пытается убедить себя, что смирился, но все ещё верит, что, возможно, в реальности прошло не больше пяти минут, и надо лишь чуть-чуть податься вперёд, чтобы сдвинутся с каменного трона и вернуться домой. Аллен боится, что это лишь пустые мечты умирающего мозга, и теперь думает, думает бесконечно о том, что ни разу не сказал никому «Люблю». Будни экзорциста — суета и движение, часто бессмысленное и болезненное. Прыжок на поезд, изучение дела, акума, сон, еще один акума, миссия (в основном это тоже акумаакумаакума), перевязка новой дыры в мальчишеском теле и домой. Иногда рядом кто-то из товарищей — тогда миссия часто шум, игры, покер в каком-то из забытых Марианом Кроссом баров, шутки и разрисованное несмываемым маркером лицо. И в каждую секунду — бег, обязательный бег от забот, от горя, от смертей, от трагедий, от кровавых историй, тянущихся за каждой спасенной душой. А позади — сотни сожженных трупов искателей и шесть мертвых тел экзорцистов. Остановишься, задумаешься — и железный запах ударит в нос, не заметишь — и стоишь на коленях в дорожной пыли, посмотришь вверх — и увидишь, что Бог не следит за вами с небес. Поэтому Аллен не думал о любви. Он любовь ощущал. Каждая клеточка его тела была пронизана знанием об этом чувстве. Маленький мальчик со спящим зверем внутри смотрел на мир, и в его глазах пеплом оседали горе и печаль. Его драгоценный мир тихо плакал за закрытыми дверями, обращаясь к небу с молитвой, и душа ребенка откликалась на слезы. И Аллен шел, ведомый желанием прижать этот рассыпающийся мир к груди, обхватить его руками, рассыпаться на сотни мельчайших частиц и принести каждому темному его уголку такое необходимое утешение. Тогда он стал экзорцистом. А потом у Аллена появилась большая-большая семья. И много-много нежно оберегаемых миров. Маленький мальчик, запертый Зверем в клетке, думал об оставленных снаружи мирах и каждому из них отчаянно хотел сказать «люблю». Бестолковому учителю, присылающему счета с неподъёмными долгами, Комуи с его почему-то всегда не очень удачными экспериментами, Джерри, за пять минут сооружающему такие горы еды, которые до попадания в Орден Аллену только снились, Риверу, Джонни, Баку, Фоу, всем-всем-всем членам его огромной семьи. Лави тоже досталось бы своё люблю, с мятой, имбирем и, наверное, жгучим чёрным перцем. Аллен бы не сказал о том, что у них была самая обычная дружба — Лави прячется под масками даже более виртуозно, чем седовласый, Лави очень-очень печален и не откроется им до конца. Их дружба поломанная немного, но точно-точно настоящая. Они болтают сплошь о всякой ерунде, но иногда просто смотрят друг другу в глаза несколько секунд и погружаются в тишину — это их разговор. Спрятанная, запутанная — только такая дружба и может быть у будущего Книгочея. Линали тоже получит своё «люблю». Она как старшая сестренка: сначала учила его, как когда-то Мана, открывать своё сердце, солнечной улыбкой заставила Аллена поднять взгляд от невзгод и посмотреть на Счастье. Оно было цветным и мягким, маяком светило где-то впереди у цели его путешествия и согревало бесплодную землю, заставляя наливаться золотом пшеничные поля. Линали, казалось, была соткана из всего этого непонятного невесомого счастья, и ее хотелось защищать — хрупкую, по-детски наивную, слабую-сильную. Линали будто детский бумажный фонарик, и любовь к ней такая же — как огонёк свечи и застывший на ладонях воск. Канда бы получил своё «люблю» из соленых волн во время шторма, из обжигающего пламени, из железных заборов с колючей проволокой, из острого блестящего лезвия и звездных ночей. Аллен все еще не может сказать, кто для него Канда, печальный одинокий спасатель, странствующий принц или скитающийся грешник. Канда глупый мальчишка, не замечающий и не признающий, что в нем куда больше человеческого, недолюбленный брошенный ребёнок, Канда просто ищет немного тепла и домашний очаг, ищет дом и чьи-то ласковые руки, и нуждается в них так отчаянно, что непременно погиб бы в чужом холоде, если бы не был сделан из льда. Канда цеплялся за прошлое так долго, винил себя за то, что не смог спасти врученный ему маленький мир, тянулся к чужому воспоминанию из весенних ласковых лучей, забывая, что оно на то и зовется чужим, что его жизни не принадлежит. Аллен очень хотел бы согреть его на прощание своим «люблю» и укрыть его душу своим шутовским белоснежным плащом. Но Аллен, наверное, сгниет здесь раньше, чем успеет хоть кому-то сказать своё первое «люблю». Где-то во внешнем мире бушует его Зверь и равнодушно разрушает его драгоценные миры. Голоса друзей и близких разбились о камень соленой каплей. Померещилось?..