Звезды на дне колодца

Бронежилет Эндрю так и не смог заставить себя надеть. Не помогли доводы разума, утверждающего: от свинца в сердце или пробитого легкого ни один стимулятор в разгар сражения не спасет. Никакого впечатления не произвели робкие увещевания бойцов, которые стояли там с этой неудобной, тяжелой штукой в руках и с мольбой во взгляде. – Господин Октавий очень настаивал, – заверяли они. – Он сказал: если с вами тут что-то случится, нам всем пиздец. Сэр, наденьте, пожалуйста. – Правда? – не поверил Эндрю. – Так и сказал? – Подтверждаю, – прозвучал голос Мартина, и на несколько коротких мгновений вдруг стало свободнее и приятнее дышать. А потом Эндрю напомнил себе, что он – идиот. Взял жилет, взвесил его в руке. С кривым лицом вернул. Говорят, что титан – легкий металл, но пластины из титановых сплавов, вшитые в прочную ткань, весят неприлично, недопустимо много. В этой штуке тела своего нормально не чувствуешь – разве получится им управлять? Первым в ущелье отправился небольшой отряд – снять часовых, обосновавшихся под навесом сразу за обваленными бункерами «Братства». Эндрю проводил взглядом фигуры, растворившиеся в густеющих сумерках. Взглянул туда, где в конце изгибающегося шоссе, над равнинами, над коробами офисных и промышленных зданий, воздух сиял, сливаясь со слабыми отблесками догорающего заката, – так же, как много лет назад. Только башня «Лаки-38» по-прежнему была темна и безжизненна, подпирала небо черным остроконечным шпилем. И в этот миг сознания коснулась мысль: вот бы побывать там внутри, посмотреть на израненную войнами жемчужину Мохаве с высоты грузных туч. Есть же способы туда попасть. Есть человек, которому это уже удавалось. – Первый и второй отряд. На позиции, – приказал Эндрю, а сам под дружный топот армейских сапог уткнулся в Пип-бой. – Третий, – бросил не глядя. – За мной. Прочие остаются. Смотрят в оба и ждут сигнала. А ты… – посмотрев на Сандерса, замешкался лишь на миг. – Делай что хочешь. Только своих не трогай. Наверное, достаточно только Сандерса туда послать. Встать на входе в ущелье и слушать приумноженные эхом вопли боли и ужаса. Смотреть, как с радара один за другим исчезают красные метки – и в какой-то момент вдруг понять: среди них нет ни одной зеленой. Эндрю сверился с показаниями устройства. Устройство утверждало: здесь все свои. Друзья. Глупый, глупый Пип-бой. Ни черта не разбирается в людях. В ущелье гулял теплый пыльный сквозняк. Было ожидаемо тесно и чертовски темно. Слабый свет закатных сумерек вглубь массива не проникал, фонари включать опасались, оставили экраны Пип-боев еле-еле поблескивать. Брели на ощупь, спотыкаясь о камни, пока не уткнулись в ржавый сетчатый забор, за которым чернели изгибы рукотворных холмов. «Скрытую долину» прошли насквозь, через проломы в ограждении, – и снова оказались в извилистой узкой кишке, где воздух превращается в безвкусный кисель и возникает отвратное чувство, будто ты заперт в ловушке. Как во сне. В каком-то давнем, полузабытом сне. Целая куча маркеров. Красные и зеленые. Какие-то двигаются, какие-то застыли на месте. Пип-бой видит объекты, но не способен определить расстояние, оттого кажется, что свои и чужие сгрудились толпой. Пересчитать невозможно, и хрен разберет, скрывается враг за ближайшим каменным выступом или спокойно сидит у костра вдалеке. – Мистер Нолан. Сэр, – зеленый маркер на радаре сдвинулся. Фигура выскользнула из темноты. – Часовых сняли. Три растяжки обезвредили. Как раз собирались по рации доложить. Отряды прибыли. Наготове. Какие будут приказы? Эндрю, который никак не мог привыкнуть к тому, что он теперь – сэр, оглянулся. – Сандерс, – позвал. Тишина. – Мартин. – Здесь, – полушепотом. – Ты со своими первым идешь. Я за тобой. Как только… Его прервал выстрел – гулкий и одинокий. Следом раздался вопль и панический собачий лай. – Блядь! – взорвался Эндрю. – Какого дьявола! Без приказа! Все, времени на болтовню не осталось. Вперед! На радаре мельтешили отметки – Эндрю успел это увидеть, пока мчался извилистым каменным коридором туда, где выстрелы грохотали один за другим, разбавляемые криками, бранью, звоном и треском. Он предполагал, что сражаться придется не в кромешной тьме. Оказался прав: в низине, зажатой неприступными скалами, полыхали костры. Раскаленные стальные бочки меж раскиданных здесь палаток, переносные фонари, даже строительный прожектор – одна из двух ламп не светилась. К моменту, как отряд Эндрю достиг низины, вдалеке уверенно разгоралось агрессивное пламя – какая-то из палаток, превратившись в большой костер, бросала оранжево-красные отблески на черные скальные выступы. «Я, – позже признается Сандерс, – не особо люблю огонь. Он действует сам по себе. Лишает тебя ощущения сопричастности». Эндрю тоже огонь не любил, но по совершенно иным причинам. Он – жжется. Его невозможно взять под полный контроль. От него остаются самые неприглядные шрамы – вроде того, что тянется от щиколотки почти до колена: когда-то в тело вплавилось голенище кожаного сапога. Но в сражении огонь – инструмент. И кто-то его использовал: палатки вспыхивали одна за другой, из них вылетали, путаясь в коже, шкурах, брезенте перепуганные мужчины и женщины. Крикливые, вооруженные, готовые дать отпор. – Осторожнее! – крикнул Эндрю, пытаясь перекрыть звуки выстрелов, чужие вопли и звонкий стук рикошета. – Осторожнее с перекрестным! И в следующую секунду его с силой пихнули в плечо, столкнули с тропы. Фигура с ружьем вынырнула из мешанины красных всполохов и теней, вскинула ствол – и рухнула. Эндрю не видел, кто выстрелил, но заметил, как взорвался бритый висок. – Внимательнее, – бросил Мартин, прежде чем исчезнуть, затеряться среди пляшущих силуэтов. Рейдерам к бойне не привыкать. Ублюдки сориентировались за пару минут. Залегли возле горящих палаток, укрылись за раскиданными в низине крупными валунами. Палили бодро – впереди уже лежал и не двигался кто-то из своих. Радар был бесполезен, приходилось по старинке рассчитывать на зрение и на слух. Нырнув за вросший в землю кусок скалы, краем глаза Эндрю увидел: несколько бойцов пробираются к западным склонам, ищут обходные пути, пока остальные отвлекают внимание рейдеров безостановочной стрельбой. Лишь бы патроны раньше времени не закончились. С этой мыслью Эндрю высунулся и дал очередь из ПП. Короткую, быструю, почти не целясь. Тут же откатился назад, задел кого-то плечом. – Кто вы, нахуй, такие?! – заорали там, в отдалении. – Чего вам надо?! Пришлось переждать очередь, несколько одиночных, собачий лай и чей-то сдавленный крик, прежде чем, прижавшись спиной к камню, выпалить в небо: – Я Эндрю Нолан! Сдавайтесь! – Нолан?! Пиздишь! И снова грохот пальбы, стук рикошета – пули отлетали от скал, сыпались искры, мелькали крошки, выбитые из чернеющих монолитов. Кто-то – какая-то женщина – истерично рыдал вдалеке. – Сдавайтесь! – повторил Эндрю, расстреляв первый магазин, заряжая второй. – Вас пощадят! – Правда, что ли? – спросили рядом. Ответить не вышло. Кто-то рявкнул: «Граната! Ложись!» – и Эндрю из укрытия вылетел пулей, скользнул до соседнего валуна, по пути ухватил за локоть одного из своих, толкнул его в тень под косой песчаной насыпью, сам бухнулся туда же, вскинул локти, зажал уши… Секунда – и взрыв. Землю тряхануло, уши заткнуло пробками. На спину посыпалось: песок, ошметки травы и мелкие камни. – Ответный подарочек, суки! – глухо пробилось сквозь пронзительный звон. Нет, понял Эндрю. Так не пойдет. Гранаты – аргумент, черт подери, серьезный. Удачно рванет за укрытием – и весь отряд к херам разнесет. Пора сближаться с врагом: тому отступать некуда, за спинами стена огня и дыма. А вокруг – ковер из сухой травы, и вот-вот запылает вся эта гребаная низина. – Мой отряд… Третий отряд. Здесь? – Здесь, – отозвалось поблизости. – Почти все. Эндрю кивнул: хорошо. – Сближаемся с противником. И сразу в атаку. Остальным – перезарядиться. Будете прикрывать. Готовы? – переждал лязг металла. – Выступаем. На раз… два… три! Наконец-то. Оно случилось – сдвиг восприятия, переход в иное, особое состояние, боевой транс или как угодно его назови. Щелкнул, переключился неосязаемый механизм в голове, отсекающий все лишнее, заставляющий видеть – чувствовать – суть каждым нервом, каждой клеткой жаждущего сражения тела. И это тело привычно рвалось в ближний бой. Эндрю не разбирал, что кричали бойцы ему вслед, – но видел, как сверкают чужие стволы, изрыгая короткие вспышки пламени. Слышал, как смерть, раздробленная на мелкие металлические куски, со свистом проносится мимо, и казалось, что он способен быть неуязвимым, идя под градом вражеских пуль… Это было не так: тело знало. От укрытия к укрытию – вот верный путь. На дым, рвущий легкие и разъедающий глаза, не обращать внимания. Следить лишь за тем, как распространяется по низине прожорливое, обретающее настоящую силу пламя. Чувствовать пространство, пронизанное невидимыми линиями огня. Избегать, уклоняться. Реагировать, вверив себя, свою жизнь сложной системе привитых и отполированных до блеска рефлексов. Нырнув за каменный гребень, Эндрю наткнулся на труп. Однозначный труп: горло не просто перерезано – рассечено до самого позвоночника. Почти отрезана голова. Рядом – живой, с подбитым плечом. Поднял ствол – левой рукой, медленно и неловко. И тут же умер. Третий вылетел из-за потрепанного, усыпанного тлеющими искрами куста. Наткнулся на очередь, свалился под ноги четвертому – и громыхнул выстрел из охотничьего дробовика. Будь у него разлет побольше, Эндрю непременно зацепило бы, но эти стволы ценятся за высокую кучность стрельбы. От картечи удалось увернуться, пальцы ухватили цевье, ствол вскинулся к небу, рейдер что-то выкрикнул – и получил в висок пустым магазином ПП. Обмякшим телом Эндрю закрылся, почуяв движение за спиной. Красноватый блеск стали, женское перекошенное лицо. Лезвие мачете рассекло воздух и с треском врезалось в крепкий череп – в чужой. Эндрю оттолкнул труп, уцепился за жилистое запястье, пальцы скользнули на крупных браслетных бусинах. Женщина крикнула: «Стой!» – и, выгнувшись, рухнула на колени. Это кто-то из своих подоспел. С другой стороны рейдерского укрытия тоже приближались свои. Прорываясь сквозь завесу дыма, не жалея патронов. Эндрю не хотел, чтобы они торопились. Эндрю хотел делать то, для чего был взращен и воспитан в лагерях Легиона. Он бросил бесполезный ПП, выхватил охотничий нож. – Сдаемся! – кто-то орал шагах в двадцати-тридцати. – Мы сдаемся! Сдаемся! – Мы сгорим тут все нахуй! – вторил другой. Эндрю рванул на голос, запнулся о чье-то тело, потерял равновесие, но не распластался беспомощно. Сгруппировался, перекатился, вскочил, оттолкнувшись от теплой и влажной земли. – Хватит! – орали в десятке шагов впереди. – Сдаемся, уроды! Все, хватит! Отбой! В голове скрежетнуло. Дрогнул отлаженный, безукоризненно работающий механизм. Шестеренки, набрав обороты, продолжали крутиться. Тело, едва войдя в раж, жаждало действий, но, перепрыгнув очередной труп, Эндрю сам себе скомандовал: «Стоп». Сглотнул кисловатое разочарование. – Босс, пленных берем? Опять это чертово «босс». Сознанию потребовалась еще пара секунд, чтобы встряхнуться, расширить зону видимого и воспринимаемого. Сначала – до вытоптанной, залитой кровью площадки, озаренной огнем. Потом проступили фигуры – свои и чужие. – На колени, уроды! Оружие бросить! Руки на затылки! – Но тут же горит! Тут и правда горело. Пламя растекалось по просторной, выгнутой будто чаша низине от северных склонов, следуя путями невытоптанной травы. В нескольких шагах, роняя огненные капли, пылал одинокий куст, рядом бойцы, пританцовывая, гасили разлетающиеся искры толстыми ребристыми подошвами. От дыма, пахнущего жжеными тряпками и паленой плотью, першило в горле, драло глаза. – Босс?.. Где-то у западных склонов в последний раз захлебнулась лаем невидимая рейдерская шавка. Взвизгнула одновременно с хлопком – и затихла. Эндрю смахнул с лица слезы и остатки гипнотически притягательного состояния. – Мы сдаемся, – прохрипел один из бандитов, чье лицо было залито кровью из сеченой раны на лбу. – Надо валить отсюда. За спинами солдат с грохотом и густым снопом искр рухнула горящая крыша навеса. – Уходим, – выдохнул Эндрю. – Этих – с собой. И наших раненых не забудьте. Я свяжусь с медиком, пусть встретит нас… Хотел сказать «на выходе из ущелья», но, подавившись дымом, закашлялся. Спустя четверть часа, в свете уличного фонаря, стоя на потрескавшейся асфальтной ленте, он пересчитал «трофеи»: четырнадцать человек. «Не человек, – в который раз напомнило изнутри. – Кусков никчемного мусора». Еще один кусок мусора валялся неподалеку – снайперам тоже довелось пострелять. Пока медик – сравнительно подкованный во врачебных делах боец – приводил в чувство раненых, Эндрю, помахивая не забытым в суматохе ПП, прошелся вдоль недлинной тесной шеренги. Ублюдков поставили на колени. Руки за головы, глаза – в поблескивающий асфальт. Взгляд притягивали слипшиеся пучки растрепанных ирокезов, татуировки, шрамы, угрожающие шипы брони. Из полыхающего ущелья вывели не всех. На подбитых мерзавцев Эндрю приказал силы и время не тратить. Своих там осталось четверо: пульс не прощупывался, дыхания не было, их заберут и похоронят потом. – Кто главный? – Эндрю остановился на середине шеренги. Не размыкая губ, кашлянул. В глотке саднило, глаза щипало. Слабой болью в грудине и зудом под ключицами отдавался каждый глубокий вдох. – Так это… – голос справа, в паре шагов. – Кончился главный. Кто-то из ваших его прирезал. Эндрю подошел к говорящему. Присмотрелся: под слоем крови и грязи, под врезавшимися в плоть ремешками на бугристых плечах различил кое-что знакомое. Кое-что до скрежета зубов ненавистное, извивающееся, ползучее. – Ты что, – рейдер рискнул поднять взгляд, – правда Нолан? Собственной персоной приперся? – А ты, – прищурился Эндрю, – какое-то дерьмо из «Гадюк»? – Да какие «Гадюки», приятель, – рейдерская физиономия скривилась. – Нет давным-давно никаких «Гадюк». «Гадюк» нет, а татухи остались. ПП был заряжен, палец застыл на крючке. Эндрю не размышлял, ни о чем себя не спрашивал. Вздернул ствол и выпустил куцую очередь прямо в наморщенный лоб. За «приятеля». За «Гадюк». И за все это гребаное дерьмо – ничего конкретного, сплошная абстракция, насыщенная и необъятная. От стрельбы в упор все пули прошли навылет. Стоящие рядом сжались, рейдер, вопреки всем законам физики, рухнул отчего-то не на спину, а ничком. Вместо затылка – дыра, в ней – блестящее месиво из крови и светлых кусочков того, что заменяет мозги этим бесполезным уродам. – Нормально все, – Эндрю взмахом руки успокоил подбежавших своих. В боку, под мышкой, от резкого движения вспыхнуло и заныло: то ли рикошетом, то ли шальной пулей царапнуло. Незаметно, неощутимо в бою. Прошлось по ребрам, содрало кожу, вспороло мясо, но не задело кость. Плотная ткань, прилипнув к ране, приостановила кровотечение, но все равно было влажно и больно. С каждой минутой больней и больней. – Рожа его мне не понравилась, – ответил на вопросительный взгляд. Осталось тринадцать. Тринадцать бестолковых ушлепков, которых тут прямо и перестрелять бы. – Ну надо же, – голос из-за плеча. – Кто-то из старых банд. «Гадюки», «Скорпионы», «Шакалы»… А ты знаешь… Эндрю развернулся. Уставился в усыпанное бурыми каплями, расчерченное темными разводами лицо. – …что у «Гадюк», – продолжил Сандерс, облизнув покрытые подозрительной коркой губы, – самая интересная и захватывающая история? Когда-то давно они были не просто бандитами, а радикальной религиозной общиной… Эндрю перебил: – Мне насрать. Они отбросы. Всегда были вонючими отбросами пустошей. Повел взглядом вдоль съежившейся шеренги. Вроде бы больше никаких змей. Кто-то всхлипнул, тонко захныкал в паре-тройке шагов. Оттуда же раздалось сиплое «заткнись, сука тупая, а то нас всех прикончат». – Личное, – кивнул Сандерс. – Помню. И понимаю. К слову, знаешь, что я заметил в последнее время? Ты не заикаешься. Даже когда волнуешься. – Я просто перестал волноваться. Сандерс улыбнулся: – А вот это уже чистая ложь. Попытался убрать со лба ссохшуюся прядь волос. Прядь не убиралась: затвердела от крови, будто от клея. – Ты ранен? – зачем-то поинтересовался Эндрю, и Сандерс покачал головой. – Только пара мелких ожогов. Говоря откровенно, я не особо люблю огонь. Он действует сам по себе. Лишает тебя ощущения сопричастности. Но бывает чертовски эффектен и эффективен. – Это ты там пожар устроил? – Ну конечно же я. Всхлипывания стали громче, а отряды засобирались. Небольшая группа вознамерилась прогуляться южней по шоссе, разыскать трех ранее скрывшихся рейдеров, о которых едва не забыли в горячем азарте мероприятия. Раненые, охая, поднимались с земли. В небе острым серпом висела растущая луна в обрамлении кучевых облаков – набухших, но пока не готовых пролить дожди на сухие земли Мохаве. – Я ранен, – сознался Эндрю. – Ничего страшного. Бок оцарапало. Затянется за пару минут. – Он… Он в порядке, – прозвучало чуть в стороне. – Ранен легко, просто бок оцарапало… Да. Да, сэр, вас понял. Нет, не надел, отказался. В сознании, на ногах. Сэр, мы… Шум рации, неразборчивое бормотание. – Так точно, – отчеканил боец. – Я передам. Конец связи. – Это ведь был не Октавий? – напрягся Эндрю. И тут же себя укорил: ну какой, к черту, Октавий за десятки миль от спокойного Ниптона? Это Васко. Держит руку на пульсе, в сотый раз за вечер вышел на связь. Допек разведчиков, измотал несчастного медика. Грозился лично явиться и проконтролировать ход сражения, но в этом уже не было смысла. Яростный, но быстротечный бой теперь напоминал о себе лишь стойким запахом гари и жженного мяса, ноющей головой, болью в боку и тринадцатью пленниками, которых предстоит конвоировать в Вегас. Армию расширяют и укрепляют, но на гражданских объектах всерьез не хватает безотказных рабочих рук. Когда пленным приказали подняться и построиться вдоль обочины, на дальнем краю шеренги снова всхлипнула и захныкала девушка лет восемнадцати-двадцати, с растрепанной копной на голове, зареванным лицом и хлюпающим кровоточащим носом. Попыталась, как и все, встать – не смогла. Рука Сандерса опустилась ей на плечо. Удержала, придавила к земле. – Сэр, мы готовы. Раненые могут идти. Вас ждут, чтобы оказать помощь. А эта?.. – боец красноречиво скосился. Перехватив долгий, молчаливый, ровным счетом ни черта не выражающий взгляд Сандерса, Эндрю поджал губы. Попытался разыскать слово. Какое-то слово обязано быть. Сильное, емкое определение происходящему. «Жертвоприношение?» – услужливо предложил внутренний голос. Эндрю, поморщившись, тряхнул головой: – Забудь. Выдвигаемся. В боку резануло. За маленькую победу – маленькая цена.

***

В Ниптон Эндрю вернулся лишь спустя шесть долгих дней. В ночь после боя в компании Васко и каких-то весьма симпатичных девиц скромно, но не без задора праздновал свою небольшую победу. По-настоящему свою. Пусть незначительную, крошечную, по сравнению с битвами за города и дамбы, но тем не менее – эту операцию он сам провел. Инициировал, организовал, завершил как положено. Четверо погибших – прискорбный факт, но Эндрю все равно радовался и отмечал. Не отказывался ни от еды, ни от выпивки, ни от внимания женщин, которых Васко будто специально тщательно отобрал. Все молодые, все симпатичные, совсем не похожие на шлюх, но вели себя так, что сомнений не оставалось: шлюхи. Какие-то особенные, бесплатные и недокучливые. Наверное, строго для высоких гостей. В новом полицейском участке Эндрю наблюдал за допросом плененных рейдеров: те, наплевав на любую профессиональную солидарность, охотно поведали еще о нескольких бандах, которые скрываются, облюбовав пещеры, убежища, заброшенные шахты и разрушенные лагеря. Головорезы, сначала привыкшие к нищете и анархии, пока мистер Хаус отстраивал Стрип, после – приспособившиеся к сомнительной политике НКР, затем залегшие на дно при Легионе, теперь в растерянности. Всё силятся понять: новый порядок – он здесь навсегда? Или потом опять нужно будет привыкать и приспосабливаться? Эндрю решил, что для этих ублюдков не будет никакого «потом». Он добрался и до авиабазы «Неллис», где ему сообщили: господина Устина нет. Ушел двое суток назад, куда и когда вернется – никому не известно. Вели себя сдержанно, холодно, но не в пример учтивее обычного. К Лоре Дэвис Эндрю тоже успел заскочить. Затребовал логистическую схему с учетом нескольких новых производств. Поведал о свежей рабочей силе, включенной в процесс. Вскоре, уверял, этой силы станет заметно больше. Можно будет сталелитейный завод запустить. По-прежнему не хватает сырья – и на первых порах можно ограничиться хламом и ломом, но позже придется задуматься о месторождениях, об эффективной переработке добытого. – Наши общие друзья, – сообщила Лора, – недавно прислали письмо. Выражали неудовольствие тем, что я разорвала нашу с ними тесную связь. Не угрожали, но намекали, что будут приняты меры. Опять письмо. Хитрые и умные сукины дети. – Я усилю охрану «Аэротеха», – пообещал Эндрю, как никогда ясно и четко осознавая, что бизнес-парк теперь тоже – его. Стратегически важный объект, доставшийся самыми незначительными и бескровными усилиями. И не без кое-какого личного удовольствия. – Ты ведь неглупый юноша, – строго, но как-то тепло, по-матерински, произнесла Лора, прежде чем его отпустить. – Я уверена: в своих действиях ты отдаешь себе полный отчет. Но приходило ли тебе в голову, что люди… Обычные люди, – она привычно взяла его за пуговицу рубашки и заглянула в глаза. – Они могут засомневаться при выборе стороны. Особенно когда им предложат то, чего ты их лишаешь. – И что же это? – прищурился Эндрю. – Месть. Месть, размышлял Эндрю позже, это неплохо. Или не настолько плохо, как рассказывают те, кто родился и вырос на мирных землях в достойных условиях. Кого не пытали, не избивали, не насиловали, чьи семьи не вырезали под ноль. Иногда месть – это лечебная припарка поверх раны, которая дергает и болит много лет. Иногда это движущая сила – да, уничтожающая и сокрушительная, но зато сколько места сразу освобождается… для чего-то еще. В конце концов, месть приносит простое животное удовольствие. Наблюдать, как корчится в агонии враг, как истекает кровью и молит о пощаде, но в вытаращенных глазах плещется понимание: пощады можно не ждать. Месть – это какой-то особый вид кайфа. Совсем как от химии. Этот кайф искажает реальность, от него приятно кружится голова. Раз начав – очень трудно, почти невозможно остановиться, да и не хочется, ведь незыблемо, неколебимо чувство собственной правоты. Эндрю, знакомый со вкусом мести, прогуливаясь по улицам своего города и здороваясь со своими людьми, планировал не позволить им даже начать. Каких бы усилий ему это ни стоило. Первый постулат в зачатках новой идеологии: прошлое должно оставаться в прошлом. Будущее строится сообща. В Ниптоне Эндрю не успели поздравить с победой. В общем-то, и некому было поздравлять: все, кто желал ощутить сопричастность и лично поговорить с победителем, сделали это по рации. Даже Анита. Такая любимая и такая далекая Анита. «Я рада, – сказала, – что ты не пострадал». И Эндрю головой понимал, что она действительно рада, но сердцем в это не верил: ни тепла, ни трепета не ощутил. Едва он в сопровождении своих отрядов вошел в город, к нему подлетели с неприятными новостями. Первая и самая тревожная: ранним утром на аванпосту «Мохаве» опять стреляли. В бинокль был виден какой-то взрыв: судя по всполохам и разрушительной силе, что-то плазменное рвануло. Как только все стихло, Чейз отправил туда трех человек. Двух своих и одного легионера: безропотного парня по такому поводу переодели в гражданское. Кожаным штанам и жилету легионер был совсем не рад. Разведка выдвинулась к аванпосту вскоре после рассвета. На связь не выходила, и Чейз не решался вызывать первым. «А вдруг, – пояснил, чего-то смущаясь, – они там в засаде сидят». Еще одна беспокойная новость: идут вторые сутки, как Нейтан исчез. И его толком никто не ищет, как с возмущением выпалил встревоженный Рубен, перехвативший Эндрю на пути к дому. Чейз вчера лишь пару человек выделил: те проверили пещеру Нейтана, и увиденное там им совсем не понравилось. Осмотрели окрестности – ничего подозрительного не нашли. Ни крови, ни обрывков одежды, ни кружащего над холмами прожорливого воронья. Наверное, сказали, парень ушел погулять и скоро вернется. – Бред же, – скривился Эндрю. – Какое, к дьяволу, «погулять»? Он же и за черту города выйти не может. – Я им то же самое говорил! Вот этими же словами им объяснял, понимаешь? Что он странный. Он не может от своего места уходить далеко. – А в туннель возле аэропорта он не стал бы возвращаться? Хотя нет, – не дав Рубену ответить, Эндрю махнул рукой. – Туда топать день, для Нейта это как… Как космическое, мать его, путешествие. Что Чейз говорит? Рубен сердито качнул головой: – Ничего. Он как будто не хочет верить, что Нейтан мог попасть в большую беду. Людей на поиски выдавать отказался. Велел подождать еще пару дней, вдруг Нейтан вернется. А я уверен: сам он не вернется. Ты понимаешь? А еще Чейз спрашивал, знаешь ли ты, что у пещере у Нейтана лежит труп какого-то легионера. То, что осталось от трупа: скелет и красные тряпки… Эндрю подобрался: – И ты что сказал? – Что об этом лучше с тобой говорить. Я ведь все сделал правильно? Нейтан. Его надо найти. Я даже к мистеру Сандерсу подходил. Я… Я боюсь его, – сокрушенно покаялся. – Очень боюсь. Он человек нехороший. Темный и непонятный. Как пещера глубоко под водой. Но у него есть свои отряды, они ходят везде. И он сказал, что… – Погоди, так Сандерс уже здесь? – Вчера пришел. Услышал про Нейтана и сказал… Он так странно сказал, – Рубен склонил лохматую голову, вспоминая. – Что когда-то он выманил раненого зверя из логова, предложив ему жизнь. Он сказал, за меньшее зверь не вышел бы по собственной воле. Еще он сказал, что в Нейтане больше нет такой нужды, как когда-то, и это значит… Значит, можно его не искать. Comprende? Скажи мне: разве так можно? Он же совсем дитя. Дитя. Девятнадцатилетнее дитя, отрешенно смотрящее на мир своим единственным черным глазом, выращивающее грибы в распотрошенных человечьих телах, будто в садовых кадках. Неудивительно, что Сандерс считает его интересным. Ничего странного в том, что они нашли общий язык. Эндрю выдохнул, утер лоб: с каждым днем становится все теплей и теплей, как бы весна и лето не обернулись адом. – А где сейчас Сандерс? – Он… – Рубен развел руками. – Нейтана отправился поискать. Надо же. Такое маленькое, но досадное противоречие. Очень по-человечески. – Понятно, – соврал Эндрю. – Ну что ж… Если он захочет – найдет. Подожди пару дней. – Лицо Рубена вытянулось. – Я не пытаюсь от тебя отмахнуться. Но… Сандерс, – упало свинцовой гирей. – Если он ищет, не вмешивайся. Он никому не признался бы вслух, но третья новость незадачливого утра вызвала у него куда больше эмоций, чем исчезновение Нейтана и перестрелка на аванпосту. И эта новость касалась Дантона. Того самого Дантона, которому удалось на трезвую голову пережить долгий путь, плен, пытки, гибель товарищей, сногсшибательные откровения Эндрю Нолана, самоубийство Уэсли, сотрудничество с Легионом… Одним словом – все. Сорвался он в период относительного затишья. Почти целый год пустил псу под хвост. Надрался накануне то ли один, то ли в компании – этого наверняка выяснить не вышло. Своей участи Дантон покорно ждал на трухлявой скамье рядом с домом Эндрю и, когда тот появился, даже не встал. Закрыл ладонями лицо, яростно потер его и уставился из-под пальцев: солнце резануло по осунувшейся физиономии коротким лучом, прежде чем снова спрятаться за облаками. – Мне уже сообщили, – бросил Эндрю вместо приветствия. – Какого черта? Как вообще… Как так можно было? – Да я… – Дантон пожевал губами, на которых желтела противная корка. – Я просто… Бля, Нолан, ну хоть нотации не читай. Хочешь в морду дать – дай. Только давай без этих всех «как так можно?». Удивительным и пренеприятнейшим образом меняет человека крепкий алкоголь. И алкоголизм. Буквально на днях уставший, но здоровый и моложавый Дантон сейчас напоминал вусмерть спившегося бродягу. Одежда – мятая и несвежая, волосы сальные и растрепанные, рожа сизая от щетины, отекшая, вся в каких-то ямах и складках. Глаза с раздувшимися сосудами смотрят из-под красных раздраженных век. Выглядит так, словно не днем накануне, а как минимум месяц бухал. Одним словом, в точности как в Лимане. – Отвратительно, – Эндрю подумал вслух. – И что ты теперь собираешься делать? – Я… – Дантон неуклюже сдвинулся на скамье, и та покачнулась. Развалится со дня на день. – Да все с начала начну. С самого начала. Уже детоксом закинулся, потом к доку на промывку пойду. А потом… Да твою мать, – схватившись за голову, он согнулся, уставился в землю. – Ну чего ты так смотришь? Ну хочешь – выпори меня или… – Нет, – Эндрю почувствовал, как лицо исказилось, то ли в жалости, то ли в брезгливости. – Тебя больше никто и пальцем не тронет. Жалость. Все-таки жалость. Вслед за ней скрипнула на зубах едкая, горькая злость. И на этого человека Уэсли оставил несколько городов! Его пытался в последние часы жизни чему-то научить, что-то ему передать. Что-нибудь важнее проклятого бухла и безграничного вредоносного эгоизма. А этот гондон надрался. Надрался, хотя так уверенно шагал по дорожке здравомыслия, ответственности и трезвости. Разве можно теперь ему хоть в чем-нибудь доверять? «А как же насчет тебя?» – без издевки, но как-то подозрительно вкрадчиво поинтересовался внутренний голос. «Я не срывался, – огрызнулся Эндрю на невидимого говнюка в своей голове. – Меня никто не спрашивал вообще». – Я тут под этим делом… – напомнил о себе Дантон. – Короче… штуку одну набросал. Сейчас, – суетливо ощупал одежду, карманы. – Вот оно, – вытащил сложенный и смятый листок. На бумажке с желтоватыми разводами и засохшими пятнами были нарисованы круги. Много кругов – кривых, по несколько раз обведенных. Стрелки, ведущие от одного круга к другим, сходящиеся в центре, разбегающиеся к краям. Буквы, какие-то кресты и штрихи. Цифры – на первый взгляд, совершенно беспорядочные, ни о чем не говорящие. – Я знаю, там ни хрена понять. Но это, короче… Это, короче, план. Меня под… Под этим делом вчера осенило. Знаешь, так понятно и четко все стало, что я… Сейчас, у меня где-то и нормальными словами есть. Я там написал, что все эти штуки значат… А нет, – порывшись в карманах, вздохнул. – Наверное, дома оставил. Короче… – Короче, что это? – спросил Эндрю, встряхнув листком. – Это план, – съежился Дантон. – Года на два вперед. Ну или на три. Но я так прикинул… – План чего? Дантон посмотрел на него как на дурака. Побитый взгляд алкоголика вдруг сделался острым и чистым. – План империи, – сказал таким тоном, будто удивлялся: разве неочевидно? – А ты типа… ну… император. Ну сам, блядь, подумай. Нам же нужен какой-то план. Там, правда, логистика только примерная, но это уже не моя… эта… компетенция. Не все же импорви… импровизи… Да какой же такой мудак сидел и все эти слова придумывал. Сложные… ебаные… – Господи Боже, – Эндрю закатил глаза к небу. – Иди лучше проспись. Он – император. Император Эндрю Джонатан Нолан Первый – или как там было принято у монарших особ. Великий правитель кучки руин посреди испепеленной войной и солнцем Мохаве. Вождь, подчинивший себе две рейдерские шайки… Или нет, уже целых три! Властитель розовых клиник, завоеватель чужих лабораторий, построивший шесть караульных вышек и запустивший оружейный завод, ради чего пришлось трахнуть старуху – и это, в общем-то, тоже можно смело записать в достижения начинающего императора. – Я пойду, наверное. Да? – Дантон шевельнулся на разваливающейся скамье. – Раз бить не будешь, то я к доку. На капельницу. Ну а потом к Терезе. Ты, кстати, не в курсе, чего они с Сандерсом мутят? Если б я нашу мисс Бланко не знал, то решил бы, что у них, блядь, любовь. Вспыхнула, как светошумовая в потемках… – Не парься. Сандерс не способен любить. И Тереза об этом знает, – отрезал Эндрю и, бросив Дантону лист на колени, шагнул к двери дома. – Мистер Нолан! – вдруг окликнули. Парнишка-охранник почти что бегом бежал. – Вас там командир Маккензи зовет. Маккензи? Несколько секунд Эндрю мучительно вспоминал, кто это, на хрен, такой. – Чейз, – заметив его замешательство, негромко уточнил парень. – Разведчики вышли на связь. Говорят, на аванпосту бойня была. Живых двое, не знают, что с ними делать. Там сейчас док и командир совещаются, вас к себе зовут. До родных стен Эндрю так и не добрался. Не переоделся с дороги, не побрился, не принял душ. Бегом, зигзагами пролетел между лачугами, ворвался на пост охраны – в знакомую комнатку, где когда-то девчонку-рейдершу имели на все лады. – …Нет! – на его глазах рявкнул в портативную рацию док. – Нож не трогать. Кровь какого цвета?.. Я, по-твоему, идиот?! Темная, как вино, или яркая, как помидор?.. Ясно. Жгут не нужен. Водки плесните… Ну хоть что-то дезинфицирующее у них там есть? Давящую повязку… Да, как учили в… Что он советует? Черт, дай мне его сюда. С появлением Эндрю док выразительно округлил глаза, что-то изобразил бровями. – Двое раненых, – негромко сообщил Чейз. – Тяжело. Один – из легионеров. Вроде бы кто-то важный. Второй – непонятно. Одет в гражданское, крови до хрена потерял. Боятся, что до Ниптона их по очереди не доставят, а кого-то одного выбирать… – Это доктор Вануччи, – док понизил тон на несколько децибелов. – Тебя учили оказывать первую помощь при серьезных ранениях? – выслушал кого-то на другом конце. – Понимаю. Но у нас другие методы. Ты знаешь, где проходит бедренная артерия? – пауза. – На каком расстоянии там этот нож? Можешь зафиксировать его при помощи ремней или тугой повязки? Да хоть изоленту используй. Намертво, чтобы не сдвинулся. Да, кровь надо остановить. С контузией и ожогами потом разберемся. Хорошо. Моло… Молодец, – произнес еще тише. – Передай рацию. – Я еще двух своих туда отправил, – опять зашептал Чейз. – Но доберутся хорошо если часа через два. А там двое раненых. Их сюда по-быстрому не доставить… – Я сам пойду туда, – док кинул рацию на стол. – Со мной – четверо с носилками и инструментами. Те пусть навстречу осторожно выдвигаются, самого легкого… Нет, самого тяжелого… Проклятье, – потер пальцами глаза. – Самого легкого пусть навстречу несут. С тяжелым один должен остаться. Свяжись с ними снова. А я пойду скажу, чтобы готовили операционную. Уже второй на памяти Эндрю инцидент на аванпосту «Мохаве» благополучно перекрыл и срыв Дантона, и исчезновение Нейтана, и кучу других, вялотекущих, проблем. Раненых доставили ближе к полудню. Сначала одного: рядом с носилками, которые тащили двое, шагал взмокший, перепачканный док. Держал капельницу на весу, сверкая потемневшей от пота подмышкой, а на носилках – месиво из красных обрывков, кожаных лоскутков и окровавленных бинтов. Под месивом – человек. Голые лодыжки, колени, бедро, перемотанное изолентой в несколько слоев, из которых выразительно торчит рукоять ножа – даже не покачивается от движения. – Кровь первой группы. Много. И плазму, – командовал док, а вокруг суетилось столько народу, что Эндрю не сумел вспомнить, когда это их медчасть до таких размеров успела разрастись. – Двое со мной. Ты, – кивнул кому-то, – ассистировать будешь. А вы трое ждите второго. Там проникающее в грудь, пневмоторакс. На месте сделали все, что могли. Если живой еще будет – скажете мне. И как тут понять, кто из пациентов – тяжелый? – Рубена срочно в операционную! – было последним, что рявкнул во всеуслышание док. Спустя четверть часа приволокли и второго. Несли на носилках потрепанного мужика со стоячими от засохшей крови вихрами, с серым, как дорожная пыль, лицом и комком грязных тряпок, веревками примотанных к груди. Мужик располагался на носилках полусидя, опираясь спиной на обломок доски, который каким-то образом закрепили палками, ремнями, черт знает чем еще. Всю эту конструкцию, пыхтя, волокли охранники Чейза, а мужик находился в сознании. Во всяком случае, так казалось со стороны. Глаза открыты, плавающий взгляд скользит, ни на чем не останавливаясь, беспокойные руки то прижимаются к тряпкам на груди, то ощупывают пропитанную кровью повязку на голове – из-под побагровевшей марли стекало на переносицу. – У него нехреновая черепно-мозговая, – пояснил медбригаде один из запыхавшихся охранников. – Там просто вмятина такая в башке, будто чем-то тяжелым двинули. И огнестрел в груди. Док на месте какую-то здоровенную иглу ему в грудь воткнул… Тряпки рану закрыли, но док сказал, что воздух надо сначала полностью откачать… Серый мужик, встретившись взглядом с Эндрю, еле заметно кивнул. Поздоровался? Или просто шея не держит тяжелую пробитую голову? – А на месте почему не откачали? – спросил кто-то из медиков. – Так времени возиться с ним не было. Там же в башке дыра! Дыра в башке – серьезный аргумент, с таким не поспоришь. Эндрю хмыкнул, вдохнул – и тут же полуденная жара напомнила о себе: ухватила за горло горячими пальцами, влилась в легкие плотным удушливым киселем. Первый по-настоящему знойный день этой ранней весной. – Мистер Нолан, – осторожно, чуть ли не боком, подошел один из вернувшихся охранников. С опаской огляделся, провел языком по растрескавшимся губам. – В общем… Не стал бы жаловаться, но док, наверное, вам все равно потом скажет… Короче, с нами же этот, – кивнул куда-то в сторону, – был. Мы хотели сначала второго мужика, у которого башка и грудь пробита, доставить. Но этот, – выделил голосом, – настоял, чтобы первым легионера несли. Приказов дока не слушался, говорил… Знаете, так… угрожающе. – К Октавию, – коротко приказал Эндрю. – С этим – к нему. – Да, но… – К нему, – нажал Эндрю. – Он разберется. И не надо его бояться. Не дисциплина, раздраженно подумал, а черт знает что. Прошло несколько минут, прежде чем негодование отпустило и под черепом, нагревшимся от прямых солнечных лучей, забилась новая беспокойная мысль. Подлая беспокойная мысль, в которой содержалось одно-единственное пожелание: «Кто-то из двоих должен сдохнуть». Должен, потому что иначе не оберешься проблем. Потому что не мог на разоренном аванпосту среди кучи легионерских трупов обнаружиться случайный подбитый гражданский. Нет здесь никаких счастливых случайностей, лишь поганая логика и предсказуемый порядок вещей. – Мистер Нолан! – уже начинало бесить не меньше, чем вульгарное бандитское «босс». – Из Гудспрингса передали: к нам центурион Сильван с отрядом идет! А еще там на связи… – невысокая, плотненькая девушка-связист на секунду замялась. – В общем, там мисс Бланко. Анита. Хочет поговорить с вами. Отчаянно захотелось вернуться в Вегас. К Васко, элитным шлюхам, неплохой выпивке и тихому уютному номеру на одного. – Чего хочет центурион? – напрягся. С центурионом Сильваном он пока не знаком. Даже представления не имеет, с кем придется вести диалог, но приятной эта беседа точно не будет. – Я не знаю, – ответила девушка и сдула рыжеватую челку со лба. – Наверное, это как-то связано со стрельбой на аванпосту. – А Анита? Хотя знаешь… Передай ей, что я пока говорить не могу. И… Какого черта? – окинул взглядом сгрудившуюся на улице толпу. – Вам всем заняться, что ли, нечем? Работать кто будет? Ты, – ткнул пальцем почти наугад и попал в худую чернокожую женщину в каком-то нелепом пятнистом платье, растянутом в поясе. – Сюда подойди. Чем занимаешься? Та опасливо повертела головой с короткими жесткими кудрями. – Я? – уточнила растерянно. – Да я… Мы с подругой картофель вот собрались сажать… – А раньше чем занималась? При НКР. – Эндрю злобно зыркнул поверх ее плеча – и толпа неохотно принялась расходиться. – Работала, – голос женщины сел. – В казино. За игорным столом. – Прекрасно, – выдохнул Эндрю. Оценивающе пригляделся: молодая, опрятная, ни следов от ошейника, ни затравленных теней в круглых карих глазах. – К черту картофель. С этого дня будешь моим личным помощником. Приступаешь сейчас же. Найди Дантона, Чейза, Октавия. Они должны быть в моем кабинете через двадцать минут. И чтобы там кофе уже был на всех. И перекусить чего-нибудь. Есть вопросы? – А можно… Можно мне домой забежать на минуту? Подругу предупредить, чтобы с картофелем без меня начинала… – Можно, – скрипнул зубами Эндрю. – И переоденься. Эта тряпка висит на тебе, как мешок на пугале для ворон. Выдался чертовски тяжелый день. Не шел ни в какое сравнение с битвой в Скорпионьем ущелье, вымотал сильнее, чем кровопролитный бой. Док и Рубен работу закончили около трех часов дня – спасли обе жизни, разместили выздоравливающих как можно дальше друг от друга. Декана с аванпоста перенесли в главное здание клиники, подняли кое-как на второй этаж – в палату для вип-персон, где доводилось отлеживаться и Эндрю. Второго оставили в здании с общими помещениями, Чейз выделил охрану, велел смотреть в оба. И за едва не истекшим кровью легионером, и за мутным хреном с пробитой башкой. После совещания в ратуше, где за кофе с хрустящими крекерами коротко обсудили предстоящий визит незнакомого центуриона, к Эндрю неслышно подкралась новоиспеченная помощница. Переоделась, как и было приказано, в потертые, но чистые джинсы и рубашку с отглаженным воротником. Сообщила: Анита Бланко снова вышла на связь и желает говорить с Эндрю Ноланом. – Не могу. Пусть ей передадут, что я занят. Когда будет время, сам с ней свяжусь. Ближе к вечеру из Вегаса пришло обнадеживающее известие: база сектантов возле бывшего аэропорта «Маккарран» опустела. Узнали об этом со слов наблюдателей, приставленных следить за чокнутыми придурками. Наблюдатели честно следили, но не заметили, как и когда те ушли. – Дерьмовые у тебя наблюдатели, – прошипел Эндрю в рацию, и Васко на том конце то ли сердито, то ли смущенно откашлялся. Эндрю шипел – но в душе ликовал. Устин выполнил первое из выдвинутых условий, а это кое-что значит. Это значит очень, черт подери, многое! – И вот еще что, – пробубнил Васко, перебиваемый треском помех. – С нами тут какие-то типчики вышли на связь. Слышно их было дерьмово, все хрюкало и пердело… Я прошу прощения. Они вроде как где-то на севере, возле границы с Ютой. Что-то про общину болтали, кричали про дамбу и Легион. Наши тамошние разведчики до них добрались, если я правильно понял. И вроде бы эти типчики хотят что-то нам предложить. Или наоборот. Я ни хрена не расслышал, но сказал, чтобы явились для личной беседы. У тебя есть соображения, кто это? – Никаких, – честно ответил Эндрю. – Но если явятся, ты разберешься. – А Октавий там как? Тут без него порядок не тот. Солдатики наши херней начинают маяться. Разговорчики всякие ходят… не очень хорошие. – Какие разговорчики? – насторожился Эндрю. – Да разные, – уклонился Васко. – Я эту проблему решаю. Как решу – сразу вам туда доложу. Идея. Всем нужна какая-то захватывающая идея, пресекающая на корню любые «нехорошие разговорчики». Идея жизни в сытом и мирном обществе. Идея работающих заводов и очищенных от разбоя дорог. Идея счастливого будущего для детей, не знающих, не помнящих войн. Нечто банальное, но в то же время бескомпромиссно влекущее, без чего не мыслит жизни ни один человек. И над всем этим обязано что-то стоять. Что-то необъятное и высокое, как воля всемогущих богов, как далекие недостижимые звезды. Подкрепленное силой союзников и кровью, пролитой на поле боя. С Анитой удалось связаться, лишь когда к городу вплотную подступила теплая ночь. После короткого, но выматывающего разговора с раненым деканом, потерявшим так много крови, что док даже после переливания запретил ему с кровати вставать. Во всяком случае, так звучала официальная версия, согласно которой легионеру предстоит валяться в постели и смотреть в потолок еще как минимум сутки. Эндрю очень надеялся, что за эти сутки второй пострадавший придет в себя, ответит на кое-какие вопросы миссионерам, а не взбешенному декану Первого – или какого там – Легиона. – Я устала, – сказала по рации Анита, когда за стенами радиобудки уже погас весенний закат. – Ты не представляешь, как я за тебя боялась. Я устала бояться. А ты… Ты же не слушаешь никого. – Я слушаю, – возразил Эндрю, уставший и сонный, расслабленный с полным желудком. – Но не слышишь, – печально добавила рация. – И не понимаешь. Я весь день ждала разговора с тобой. – Я был занят. Тут черт-те что творится. Кто-то опять разгромил аванпост. Есть тяжелые раненые, Дантон нажрался, Нейтан пропал… Вечером еще трое каких-то бродяг пришли. Сказали, что нарвались на рейдеров в горах возле Примма. Но мне кажется, что никакие они не бродяги и воевали не с рейдерами. У них ранения нешуточные, такие стимуляторами не вылечить. У одного уже гангрена почти началась. А док сказал, что… – Энди, пожалуйста. Уставившись на передатчик, Эндрю умолк. В радиорубке было все так же тесно, как и при Уэсли. Царил такой же порядок, пахло как-то по-своему, необычно – чем-то искусственным, несъедобным, но в то же время приятным. Стоял подсвеченный мягкой лампочкой полумрак. – Я хотела бы вернуться в Вайоминг, – сказала Анита. – С тобой или без тебя… Это уже неважно. Но я не могу вернуться. – Если дело в Устине… – Дело в том, что я тут единственный врач среди кучи детей. «Это уже неважно». Заныло с отсрочкой в пару-тройку секунд, задергало возле сердца, сдавило глотку. – Нам надо… – Эндрю кашлянул. Испугался, что вот-вот начнет заикаться. – Надо встретиться, – произнес почти шепотом. Когда шепчешь, легче дается речь. – Может, поужинаем? Вдвоем. Спокойно посидим, поговорим… Или сходим куда-нибудь. Я могу показать тебе Вегас, он теперь прибран и даже красив. А потом… – Я хотела бы посмотреть на лабораторию в Джейкобстауне. Познакомиться с теми, кто работает там. А еще надо выйти на связь с миссис Аддерли. Тебе будто совсем неважно, как у нее дела. – Я просто… – Ты так занят собой и своими проблемами, что весь остальной мир… и остальные люди будто не существуют. – Ты неправильно понимаешь всю ситуацию. – Ну конечно же! Я понимаю неправильно. Хватит. Не хочу больше говорить, – ударило по ушам. – Не сейчас. Потом. Может быть. Мне трудно. Тяжело и… И все, – придавило к стулу. – На сегодня все. А может, и вообще. Конец связи, Эндрю. «Конец связи» прозвучал как конец долбаному всему. Сидеть в тесных стенах и, страдая от духоты, тупо пялиться на радиопередатчик смысла не было. Тяжело поднявшись со стула, Эндрю потащился домой. На кухне, знакомой до каждого несмываемого пятна над плитой, он покопался в ящиках, вытащил едва начатую бутылку скотча, припасенную с давних времен. За скотчем его и застал Октавий, неслышно открывший входную дверь. Шагнувший в кухню с настолько постным лицом, что рука сама потянулась к кружке. К обычной кофейной кружке – искать стакан уже не было сил. – Я был в лагере. Ждал, пока в окнах зажжется свет. Эндрю молча кивнул. Из лагеря дом на окраине неплохо просматривается сквозь щели в заборе из хлама. – Ты снова пьешь? Поднять кружку и тем более поднести ко рту Эндрю не успел – пальцы Октавия сомкнулись на керамическом ободке. – На рассвете сюда явится центурион Сильван. – А то я не в курсе, – Эндрю огрызнулся и уложил голову на руки, распластавшись на аккуратно протертом столе. – Ты должен быть трезвым. – Я буду трезвым. Беседа не клеилась. Нужно было задать ей направление, вдохнуть в нее жизнь. – Меня, кажется, невеста бросила. Я даже не знал, что так… Как оно вообще происходит. У меня никогда ничего подобного не было. Такого, как с ней. Мне казалось, мы будем вместе всегда. Мне до сих пор так кажется. Я идиот, наверное. Сандерс сразу меня раскусил. – Ты так огорчен, будто в мире совсем не осталось женщин. – Не понимаешь, – выдохнул Эндрю. – Вот у тебя самого… Представь, что есть человек – и вся твоя жизнь будто сосредоточилась вокруг него. Все твои планы, цели, мечты… Все стало так тесно связано с ним, что просто… Просто без него ты не знаешь, куда себя деть и как быть дальше. У тебя не бывало такого? – Бывало. – Извини, конечно, но великий Цезарь не в счет. После продолжительной тишины прозвучало еще одно короткое «бывало». – Тогда ты должен меня понять. Вторую попытку дотянуться до кружки Октавий пресек – поднял ее сам, поднес к лицу, принюхался. – Черт, – зажмурился, скривив лицо. – Воняет, как скисшая моча толсторога. – Это не моча, – Эндрю с интересом смотрел на стоящую тут же, рядом, бутылку. – Это всего лишь скотч. Пробовал когда-нибудь? Нет? А попробуй. Октавий должен был с отвращением отказаться, но вместо этого, нахмурившись, заглянул внутрь кружки. – Как это пить? – спросил. – Быстро. Одним глотком. Не дыша. Горло обожжет, но это… Так, короче, и надо. Наверное, подумалось, такую дрянь пьют тогда, когда настолько хреново, что единственный выход – сделать себе еще хуже. Сделать хуже – а потом вернуть все назад. По этой же причине кусают губы до крови, сжимают кулаки так, что ногти прорезают ладонь. Потом боль отпускает – и становится капельку легче. – Боги… – хрипнул Октавий, кое-как продышавшись. – Это же яд. Кружка со стуком встала на стол. – Это нормально, что у меня сразу закружилась голова? И тело… Я его ощущаю как-то странно. Эндрю заглянул в кружку – скотча в ней осталось на самом дне. Октавий глотнул смело, у кого угодно с непривычки голова от такого закружится. – Если бы ты пил что-то помимо разбавленного вина, тебе было бы знакомо это состояние. – Я что, – в голосе Октавия мелькнула тревога, – уже пьян? Эндрю усмехнулся: – Не бойся. Пока еще нет. И не опьянеешь, если поел как следует. Я выпью еще. Совсем немного, – потянулся к бутылке. – Тебя ранили во время сражения с рейдерами. Не вопрос – утверждение. Эндрю даже не удивился резкой смене темы. – Вздор, – бросил, аккуратно переливая скотч из бутылки в кофейную кружку. – Ничего подобного не было. – Хочешь сказать, мои люди мне лгут? – Нет, – Эндрю покачал головой. – Ну конечно же нет. Они просто как-то неправильно поняли. И неправильно тебе доложили. Своими длинными, болтливыми языками. – Ты отказался надеть бронежилет. Под пули пошел в том, что есть. И остался без единой царапины. – Так точно, – подтвердил Эндрю, понимая, что глотнуть обжигающего скотча не так-то и просто, нужно задержать дыхание, собраться с мыслями, приготовиться к вспышке неприятных ощущений, за которыми приходят приятные. – Разденься, – велел Октавий. После паузы Эндрю не выдержал – хохотнул: – Ого. – Я знаю твои шрамы. Легко замечу новые. – Потрясающая осведомленность. В последний раз мне такое говорила моя невеста. Которая меня, к слову, кажется, бросила… Или я об этом уже сказал? Неважно. Задержав воздух в легких, Эндрю глотнул из чашки. Сморщился, выждал, выдохнул. – Любимый напиток Пирса, – сообщил севшим голосом. – После чужой крови, естественно. Однажды он хлебнул скотча и превратил мое тело в кровавое решето. – За что? – спросил Октавий, и пришлось задуматься. – За то, – выдал Эндрю по итогам недлинного размышления, – что я его обманул. За то, что ослушался его приказа и предал. За то, что его сын умер, а я осмелился остаться в живых. Мне кажется, я только теперь по-настоящему расплачиваюсь за это. Возвращаю ему то, что случайно у него отобрал. Плачу собой. Своим телом. Своей душой. Своим будущим. Становлюсь тем, кем никогда не планировал стать. Он от меня этого ждет. А когда он чего-то ждет, – Эндрю уставился в упор на Октавия, – лучше ему это дать. Я видел. Все видели, что бывает, когда он не получает желаемого. Второй раз нельзя этого допустить. – Почему он тогда не убил тебя? – Октавий скосился на скотч с таким видом, будто был не против глотнуть еще, но не решался заявить об этом вслух. Эндрю ненавязчиво подтолкнул кружку, сдвинул на пару дюймов. – Я сказал ему, что хочу отправиться с ним на Запад. Я сказал ему… Наверное, то, что он хотел услышать от Марка, но так ни разу и не услышал. И, наверное, что-то щелкнуло в его странных мозгах. Я понимаю… – помедлил. – Я, кажется, начал наконец понимать, что и как у него в голове работает. Я начинаю видеть логику в том, что он делает. Но я все равно не могу ничего предсказать. Они помолчали. Эндрю допил вторую порцию скотча без какой-либо приличной закуски – в голове приятно шумело, слова легко и удобно ложились на язык. С утра явится очередной центурион с очередным грузом проблем, но пока так хотелось продлить эти мгновения, полные крепкого алкоголя и, наверное, искренности. – Тебя все же ранили? – Октавий, к сожалению, с темы сражения так и не слез. – Немного, – признался Эндрю, больше не желая портить вечер враньем. – По касательной вспороло броню, ободрало бок. Ерунда. Даже крови вытекло не так уж и много. – У тебя нет права так рисковать. Если бы Октавий наконец-то уселся за стол, было бы проще вести разговор. Не пришлось бы задирать голову кверху. – Ты все время рискуешь. И покруче, чем я. Для многих ты – одна большая красная мишень. И это несправедливо. Я ведь тоже служил в Легионе. А знаешь… – Эндрю вскинул голову, скользнул взглядом по недовольному лицу. – Я им всем расскажу. Сделаю публичное заявление. Мы разделим пополам этот риск, и тогда… – Я тебе не позволю. Для такой правды сейчас наихудший момент. Для такой правды, подумал Эндрю, не бывает наилучших моментов. – Тогда, – ответил, – просто береги свою жизнь. Она не менее важна, чем моя. Теперь сядь. Не вздумай сегодня никуда уходить. С тобой или без тебя, но я допью этот скотч. А утром сражу перегаром центуриона Сильвана. Обаянием и умом все равно не получится. Впервые за долгое время Октавий чуть растерянно улыбнулся и, поколебавшись, все-таки сел за стол.