Звезды на дне колодца

Встать на ноги. Встать на чертовы ноги. Встать – и ходить, ходить, ходить, пока из стертых треснувших пяток не хлынет кровь. Просто ходить – потому что, черт возьми, можешь! Эндрю уже больше по привычке, чем от чистого сердца, твердил про себя эти слова, будто мантру, заклинание, молитву… Пытался выйти хоть с каким-либо богом на связь, выкрикивая в пустоту позывные и надеясь, что безмолвная пустота услышит. Пусть даже не откликается – главное, чтобы услышала и хоть что-нибудь предприняла. Эндрю взывал к пустоте – но, видимо, толстые стены бункера глушили его воззвания. Он уже отчетливо понимал: без помощи высших сил из этого дерьма ему просто не выкарабкаться. Три процента дока пока так и не стали заветными десятью, никто не принес и не положил на ступеньки «Лаки 38» волшебный ускоритель рефлексов, а антидепрессанты Терезы имели вкус и эффект конфет. К концу третьего месяца, когда снаружи, за неприступными стенами того, что веками прикидывалось казино и даже носило лживую нарядную вывеску, разгорался жаркий июнь, непроизвольные слезопускания прекратились и им на смену осторожно подкрадывалась апатия. Едва начав уверенно набирать вес, Эндрю снова потерял аппетит, и даже официально разрешенные доком стейки не вызывали никакого волнения. К этому времени он ходить уже мог. Осторожно, шажок за шажком, толкая перед собой нелепую тележку с колесами. Его опорно-двигательный аппарат в полном порядке, как заверили док и Анита, за исключением ослабевших и истощившихся от долгого бездействия мышц. Проблема в нервах, в разорванных связях, которым даже при интенсивной терапии требуется много времени на частичное – не говоря уже о полном – восстановление. Но все-таки кое-как ходить Эндрю мог. Мог сжать пальцами чужую руку так, что кости жалобно трещали в его крепкой хватке… …и док однажды напомнил ему, что руки врачам нужны, поэтому было бы крайне любезно со стороны Эндрю не доводить дело до переломов. Эндрю уже и не помнил четко и досконально, почему он дока схватил. Что-то мелькнуло в их очередном разговоре, что-то нехорошее, настораживающее. Кажется, речь шла об Аните, которая так и не вернулась в Вайоминг. Об Аните – как о человеке, о друге, враче, и о том, какой у нее чуткий, внимательный взгляд и как она заботится о детишках на побережье. Да, док сказал, что она хороший специалист… Нет, он сказал не так. Он с улыбкой выдохнул: «Она замечательная!» – и тотчас же, спохватившись, спрятал испуганный потемневший взгляд, что-то пробормотал про образование, опыт и квалификацию. Про то, какой Анита замечательный врач, но рефлексы Эндрю сработали и безо всяких дополнительных ускорителей. «Отпусти, пожалуйста, – тихо попросил док. – Руки мне нужны для работы». Больше ни единого лишнего слова. Никакого контакта глаза в глаза. И это было уже неважно – короткий эмоциональный всплеск невнятной природы быстро угас и забылся. Все вокруг постепенно теряло смысл – и люди с их сложными взаимоотношениями, и события, и то самое будущее, обещаниями которого Эндрю Нолан умудрился зажечь тысячи сердец, истерзанных войной и измученных неопределенностью. «Наверное, – шепнул тогда внутренний голос, – тебя пытался убить док. Ты только подумай: ему же с самого начала поперек горла встала вся твоя бурная деятельность. И теперь еще Анита…» А потом пришел Микки. Несколько позже, чем следовало явиться по приказу лидера Альянса. Он пришел – и только тогда Эндрю сообразил, что имя Микки так ни разу и не промелькнуло в длинном списке подозреваемых. Мозг просто не придумал причину, по которой Микки мог оказаться в нем. Ну не из-за Легиона же, в конце концов! Не из-за многолетней военной и идеологической вражды, не из-за тотальных противоречий. Не из-за сраного тайного бункера, где волей Легиона было похоронено все, чем Микки жил едва ли не с самого своего рождения под девизами и знаменами «Братства». Как они там говорят? Ad victoriam? Иронично, что и «Братство Стали» использует для своих девизов латынь… Нет, конечно. Все это – полная ерунда и совершенно не повод убивать друга или, что хуже, превращать его в отчаявшегося инвалида, которого, будто мячик из каучука, пружинисто, резко швыряет от надежды и желания жить – к обреченному осознанию, что жизнь его кончится здесь. Что она уже кончилась. Остался бессмысленный кусок мяса и разум, тоскующий по химическим веществам. – Сделали? – спросил Эндрю, едва стихла радость долгожданной встречи и Микки, опомнившись, принялся озираться, пожирая своим взглядом внутренности «Лаки», будто какой-то проникший в доселе неприступный организм паразит. Пришлось повторить вопрос, сидя в комфортном, следовало признать, кресле с колесами и приличными амортизаторами. Эндрю быстро сдался насчет него – накатывающая волнами апатия этому здорово поспособствовала. – Сделали, – ответил Микки тихо. Без восторженной гордости. Потому что – Эндрю вдруг понял – использованию АРХИМЕДа Микки совсем не рад. И никогда не был рад перспективе отдать такое сокрушительное оружие в руки бывшего легионера, а не «братьев» из Орегона. «Может, это все-таки он собирался тебя убить?» – Работает? Проверяли? Микки смотрел на него секунд пять – и привычных лукавых искр в прищуренных глазах на этот раз видно не было. – Энди, приятель, – сказал он, выразительно помолчав. – Ты представляешь себе лазерный луч? – Вполне. – А если он, к примеру, футов шестнадцать в диаметре? – Ни хрена себе, – на мгновение Эндрю даже что-то внутри себя ощутил. Что-то похожее на вспыхнувшее с новой силой желание управлять этим самым лучом с диаметром в шестнадцать футов. Микки кивнул: – Так вот. Добавь к этому колоссальный выброс тепловой энергии. Килоджоулей там миллионы. При прохождении луча через атмосферу. И при контакте с объектами на земле. Будто здоровая термическая бомба рванет. Внешний эффект, считай, как от ядерной малой мощности. Выжжет все на хрен в радиусе… Черт знает каком. Полевые испытания, скажем так, могут привлечь внимание. Тебе оно надо? Привлечь внимание – это все, о чем Эндрю мечтал. Конкретное внимание. В конкретный день, в конкретном месте. Чтобы в одно мгновение свести к нулю все угрозы, исходящие от уважаемых и ценных союзников. Чтобы косые раздраженные взгляды, полные немого назойливого вопроса «А кто ты вообще такой?», превратились в испуганные раболепные, когда ответ на этот вопрос прозвучит – с высоких небес, благоволящих сильным. – Чисто теоретически… – рассуждал Микки, крутя в руках бронзовую антикварную вазочку, которую без спроса сгреб с полки со всякими безделушками в президентском номере «Лаки». – Эстер предложила дождаться сильной грозы. Выбрать место подальше от населенных пунктов, передать АРХИМЕДу нужные координаты… – Замаскировать залп под молнию? – Да, – натянуто кивнул Микки. – Спрятать в молниях луч. Конечно, со стороны это будет выглядеть странно: очень прямая молния силой ампер эдак… в миллион. Или в два. Или в десять… Но наш мир полон чудес, не так ли, дружище? – Мне не нравится твой тон. И твой взгляд. Эндрю, крутанув большие колеса, подкатился к небольшому столику, на котором для него каждый день заботливо оставляли два пузатых графина с чистой водой. Наполнил один из стоящих здесь же стаканов. – Мне тоже много чего не нравится, – обронил Микки. Эндрю глотнул воды, посмотрел на него, и отчего-то подумалось: хорошо, что правило по поводу сдачи оружия не отменили. Микки впустили в лифт, на слово не поверив, тщательно обыскав, и приехал он сюда с пустыми руками, карманами, ножнами и оружейным чехлом. Эндрю если и планировал тут умереть – то лишь на своих условиях, а не из-за капризов обиженного на Легион экс-рыцаря «Братства». Вазочки в руках Микки больше не было – и на полке она отчего-то снова не появилась. Похер. Когда вот так, втихаря, воруют – вряд ли собираются убивать. – Я никогда не намеревался, – сказал Эндрю, – использовать эту штуку против живых людей. Если тебя это волнует. Микки выстрелил в него коротким взглядом, полным растерянного удивления. Оно тут же сменилось усмешкой. – Да плевать мне… на этих людей. – Врешь. – Вру, – согласился Микки. – А для чего ты намеревался ее использовать? – Чтобы продемонстрировать всем один трюк. Это… как ярмарочный фокус, врубаешься? – Фокус, способный Дамбу Гувера разнести в клочья? – Микки опять потянулся к полке с антикварными безделушками. – Да, именно… Руки оттуда убрал. Хватит с тебя и одного сувенира. Я планировал, – Эндрю улыбнулся в ответ на знакомую, хитрую улыбку Микки, – просто кое-кому показать. – Что показать? – Настоящую силу Марса. И что эта сила на моей стороне. Ты помнишь, что я из Легиона, – он сделал еще глоток и, поставив стакан, развернулся на кресле к Микки. – Но ты забыл, что я также из «Последователей Апокалипсиса». А «Последователи» не используют такое оружие. Это противоречит всей их идеологии. «Как и рабство, – напомнил внутренний голос. – И диктатура…» «Брехня». Брехня, потому что государство «Последователей» в Вайоминге – ни хрена не демократическая структура. Эндрю сообразил это в один из вечеров, когда в тишине – Октавий заглядывал все реже, поглощенный военной кампанией, – размышлял о сходстве и различиях в системах правления. Вайоминг – гребаная империя, во главе которой стоит избранный отнюдь не простым народом, а лидерами «Ханов» и «Последователей» мужик. С настолько хитрой то ли китайской, то ли еще какой-то фамилией, что Эндрю даже не был уверен, фамилия ли это вообще. И этот мужик держит в руках всю власть. Именно он когда-то отказал миссии в помощи, не посоветовавшись с народом. А вот если бы он у Аниты или у Терезы спросил… – Забавно, – Микки прошелся по кабинету, цепким взглядом выхватывая из его интерьера то один, то другой ценный предмет. Остановился возле стены, оклеенной тусклыми виниловыми обоями. Повторил: – Забавно. Идеология «Последователей», говоришь… Сейчас где-то там, – ткнул пальцем куда-то, – легионеры с твоими солдатами сообща рвут на куски бывших рабов из Западного Сопротивления. Там, – махнул рукой, – этот их Цезарь… Ланий… скорее всего, бьется с моими «братьями» за Орегон. А там, – указал в другом направлении, – преданные фанаты Марса приносят в жертву живых людей, отмечая начало лета и приближение солнцестояния. – А «Братство Стали» истребляет гулей. И что? – У меня здесь есть пара корешей среди гулей… Но, Энди, приятель, посмотрим правде в глаза: такие мутации человечество до добра не доведут. А высший приоритет «Братства» – здоровое, чистое человечество. – Finis sanctificat media?¹ – Sic est. А разве нет? С момента своего основания «Братство» сражалось pro orbis beneficio², но нельзя сделать омлет, не разбив яиц. – Так почему же мне ты отказываешь в этом праве? – Я не отказываю. Я просто… все пытаюсь понять. Я несколько раз слушал ту твою речь… – Si meis verbis non credis…³ – Ego credo⁴. Я верю, что ты сам веришь в то, что гово… Что? Чего ржешь? Эндрю сдался – и рассмеялся, прикрыв ладонью лицо. – Latine loqueris?⁵ – выдавил сквозь смех. – Ну охренеть! А я уж боялся, что ты больше ничем меня не удивишь. – Ну я же на занятиях не только спал. А занятия у нас были разные. Да и присутствие Легиона в этих краях память, знаешь ли, расшевелило. – А это случайно не ты пытался меня убить? – Что?.. Нет! Ты спятил? «Не он», – твердо определил встроенный в мозг детектор коварных убийц – по ошарашенному лицу Микки, по застывшей улыбке и округлившимся глазам. – Просто есть некоторые сомнения насчет заказчика… Ладно, это я так спросил. Заодно. – Знаешь, – губы Микки обиженно дрогнули. – Я, может, в глазах бывшего воина Легиона и какой-то там… моральный урод… Но я никогда в жизни не поступил бы так с тем, кого считаю своим другом. А тебя я считаю. И слушай, – он подошел, уперся ладонями в подлокотники инвалидного кресла, чтобы оказаться с Эндрю лицом к лицу. – Я тебе верю, – сказал негромко, обдав запахом курева изо рта. – Я испытаю АРХИМЕД для тебя. И если все пройдет гладко, ты сможешь всем показать свой охренительный фокус. Зрители будут рукоплескать. Но Энди, дружище. Ты меня, пожалуйста, не подведи. Потому что, если вдруг подведешь, я уже никогда и никому не сумею поверить. Ни одному человеку, живущему на земле. Эндрю, помолчав и обдумав услышанное, шепнул: – Не подведу. Promitto⁶. И вот что… Микки отстранился и отошел. – Еще одна маленькая просьба к тебе. Совсем крошечная. Ты видишь, – Эндрю развел руками, – у меня все еще некоторые сложности с передвижением и всяким прочим дерьмом. Наподобие там… поссать самому сходить или на перегонки кое с кем пробежаться… пока он мне тут население не проредил… – Вижу, – горестно подтвердил Микки. – И мне жаль, что я ничем не могу помочь. В Небраске или Оклахоме наши врачи тебя в два счета подняли бы на ноги. Да даже на сраной Столичной Пустоши, в той радиоактивной дыре, возможностей больше, чем сейчас здесь. Не смогли бы вылечить – похер, есть имплантаты. А пока восстанавливаешься – экзоскелет. Но тут у нас, к сожалению… – Твоя силовая броня. Это ведь тот же экзоскелет по сути, не так ли? После долгой паузы Микки со стоном выдохнул: – Твою мать, ну я так и знал.

***

Июньское небо расстелилось над головами жгуче-голубым покрывалом с тонкими нитями облаков, горячим ветром растянутых от горизонта до горизонта. Сознание Эндрю привычно принялось складывать фигуры из размазанных сероватых штрихов, но глаза не выдержали и нескольких секунд – сами зажмурились, под веками повлажнело. – Держи, – док сунул ему в ладонь солнечные очки. Надо привыкнуть. К небу, свету, воздуху, пронизанному запахами летнего города. Как три месяца он привыкал к беспомощному существованию, к каждодневным уколам, таблеткам и процедурам. К мысли, что как раньше уже не будет, что годы обучения, тренировок и совершенствования своего тела – одной пулей все отправлено грязному псу под хвост. А это жизнь. Это целая жизнь – и никакой иной он себе не мыслил. В день, когда Эндрю впервые за три долгих месяца выбрался из своего склепа-крепости, город был пуст и тих. Ни музыки, ни приветственных воплей толпы, ни салюта и поздравлений, ни разноцветного блестящего мусора – как он там называется? Конфетти? – А где все? – Эту зону очистили и оцепили. На всякий случай, – отозвался Октавий. – Надолго изолировать не получится, но для прогулки времени тебе должно хватить. Сквозь солнечные очки, едва зрение прояснилось, Эндрю увидел то, что поразило его до глубины души. Ворота. Пока он заново осваивал простейшие навыки вроде дыхания и ходьбы, ворота Стрипа отремонтировали. Вернее – другие ворота поставили. Высокие, монолитные. Дерево и металл. Возвели сторожевые башни – и они не пустовали. Двое солдат стояли и в самом низу: черными изваяниями, в необычной, но на вид практичной и функциональной форме, пошитой, кажется, из комплекта кожаной брони. У каждого на груди возле сердца – эмблема. Синяя с золотом. – Моя армия? – тихо спросил Эндрю. – Твоя армия. – Охренеть. Он осмотрел пустую широкую улицу, скользнул взглядом по дохлым пальмам на противоположной стороне и вывеске «Гоморры», которая все так же валялась здесь – перевернутся, расколотая, никому не нужная. Видимо, убрать ее руки ни у кого не дошли. – До сих пор, – боясь шевельнуться, произнес Эндрю, – не верится. Что у меня есть армия. – Есть, – подтвердил Октавий. – И она уже намного больше, чем ты думаешь. Часть воинов из Аризоны осталась здесь. Часть – отправилась к Калифорнийскому фронту. Легион по-прежнему носит свои цвета и свою броню. А твои солдаты… Вот они, – он указал рукой. – Их немало. И они тебе преданы. Без скрипа и стона, но с хорошо слышимым шумом работающих сервоприводов Эндрю наконец решил сделать шаг. – Осторожнее, не сломай, – сварливо пробурчал Микки в спину. Этот шаг дался Эндрю легко. Даже легче, пожалуй, чем когда тело было отзывчивым, безотказным оружием. Подчиняясь едва уловимым сокращениям мышц, мощная стальная громада взяла на себя всю физику, и шаг за шагом Эндрю спустился вниз. По ступенькам, усыпанным конвертами и сложенными листами – многие из них испачкались, надписи расплылись. «До…о…у мист…у… олан…» – удалось разглядеть среди клякс на одном. Видимо, не раз шли дожди, пока Эндрю мучительно выбирал между жизнью и смертью, так до сих пор и не сделав однозначного выбора. Аниты сегодня не было рядом с ним. Она застряла в Коттонвуд-Коув, боролась со вспышкой какой-то кишечной инфекции среди детей. Дантон подписался разведать, как обстоят дела с монетным двором далекого города Денвера – именно там Легион штамповал звонкие золотые и латунные монеты, следуя античной римской традиции. Эндрю вяло подумывал эту традицию несколько освежить. Сандерс молчал уже дня три-четыре. Эндрю был уверен, что в силовой броне сможет первым прибежать к северным воротам Фрисайда, – но засчитают ли ему эту победу? Солнце напекало неприкрытую голову. Кожа, отвыкшая от такого сурового обращения, взмокла в момент, глаза жадно ощупывали каждый предмет, и все вокруг казалось незнакомым, искусственным и чужим, будто очередная, мать ее, декорация. «Наверное, – попытался утешить внутренний голос, – это потому что здесь нет людей». Здесь были только док, Октавий, Микки и Ниса, которая последние пару недель буквально вынуждала Эндрю держать руку на пульсе событий. Или хотя бы не игнорировать их. Читала ему вслух доклады, пока он старательно притворялся спящим, подсовывала какие-то бумажки и показывала, в каком месте их подписать. Наверное, он за последнее время принял немало законов и издал кучу указов, о которых сам не подозревает. Разум настаивал: пора начинать вникать. Нужно собрать из апатичной лужи, растекшейся по паркетным полам казино, нечто цельное и готовое выполнять свои обещания. – Что скажешь? – к широкой асфальтной ленте спустился Октавий, и Эндрю впервые смотрел на него сверху вниз. – Так лучше? – Лучше. Но внутри этой штуки я по-прежнему инвалид. – Ты можешь ходить. – Пока заряд в ядерном блоке не кончится. – Если наденешь перчатки, сможешь завязать в узел фонарный столб. Даже я так не умею. – Я уязвим перед электромагнитным излучением. Так было бы и с имплантатом. – Можно подумать, – усмехнулся Октавий, – в тебя ЭМИ-гранатами бросаются каждый день. Имплантат мы найдем. И твое тело полностью восстановится. – Вероятность десять процентов, – Эндрю скосился на дока – тот болтал с Микки у декорированных под карточные масти дверей. – Я знаю тебя. Эй, – Октавий гулко стукнулся в широкий стальной нагрудник, привлекая внимание. – Я тебя знаю. Десять процентов – это гарантированный успех. Ты же упрямее толсторога. – Ну а если… А если нет? – Эндрю попытался встать так, чтобы даже по губам никто ничего прочесть не умудрился. – Ты хотя бы раз всерьез рассматривал такой вариант? Ты не думал о том, что я могу никогда не вернуться к своей прежней форме? «И жизни». – Что я навсегда останусь… – Нет, не рассматривал. Даже не собираюсь. – И это еще я упрямее толсторога. Ты же не стерпишь того, что тобой командует калека. Тебе рано или поздно надоест возиться с ним. – Не стерплю. Надоест, – серьезно согласился Октавий. – Уже начинает надоедать. Поэтому будь добр, – окинул Эндрю взглядом с головы до блестящих стальных поножей. – Вспомни о том, что ты воин, а не жалкая размазня. – Ну чего?! – раздался вдруг вопль с верхних ступенек. – Чего ты там встал как истукан? Ты для этого отжал у меня броню? Сначала отнял мою свободу, подмял под свои интересы всю мою прекрасную жизнь… – …разбойника и мошенника! – выкрикнул Эндрю. – …а теперь и вовсе оторвал от моего сердца самый ценный его кусок. И зачем? – Микки спустился на пару ступенек. – Чтобы просто постоять в нем на улице? Пройдись! Ты же так долго об этом мечтал. Это было чертовски странно – ходить, почти не чувствуя своих ног. Вместо привычного напряжения тренированных мышц – монотонное жужжание сервомоторов. Вместо летнего жара, окутывающего все тело, – ровная температура под слоем стальной брони. Микки отрегулировал все, что смог: починил вентиляцию и температурный контроль, привел в порядок шлем со всеми его фильтрами и подсветками. По его словам, превосходно работает и встроенный ПНВ. Целеуказатель и анализатор угроз там почти как в Пип-бое – разобраться будет несложно. Микки, осознавал Эндрю, действительно любит эту броню. Он любит ее – но кое-кому она сейчас все же нужнее. – Ну как? – кивнул Микки, когда Эндрю, вдоволь набродившись по пустой улице, с металлическим грохотом взбежал до дверей казино. – Еще не сломал? – Да вроде бы нет. Ты не переживай, я буду с ней нежен. Я же все понимаю – такая хрупкая вещь… В этой «хрупкой вещи» и на глаза союзникам показаться не стыдно. В перчатках будет очень эффектно смотреться авторитетный удар кулаком по столу – Эндрю живо себе представлял, как разлетаются в стороны щепки. – Ты, главное, когда поссать в ней решишь, перчатки отстегнуть не забудь, а то с непривычки… Раздавленного червя когда-нибудь видел? Иногда Эндрю казалось, что он весь – раздавленный червь. Немощный раздавленный червь, под которым расплылась вязкая лужица из жизненных соков. Иногда к нему возвращалась вера, что все можно преодолеть. Сандерс, когда он был еще Пирсом, сказал, что гибкость и адаптивность – самые выдающиеся качества рекрута Реджи, и вот спустя почти десять лет Эндрю Нолан пытался прогнуться и адаптироваться. Сделать то, что делал уже тысячу раз, – принять ситуацию такой, какая она есть… И выжить. Броня Т-51b пыталась ему помочь. Не только обеспечить мобильность, но и напомнить, каково это – быть сильнее, чем большинство окружающих. Понимать, что твоя сила – это еще и ответственность за других. Единственное, чего она не могла, – это избавить Эндрю от внезапно заявившего о себе страха. Этот страх никак не перекликался с топким холодным ужасом от осознания собственной беспомощности. Он не был похож на тот страх, который испытываешь, объявляя перед огромной толпой людей, что теперь ты единолично определяешь их будущее. И на страх смерти он не был похож, хоть и имел с ним немало общего. Шагая по ровному тротуару в сторону полицейского управления, даже невзирая на то, что военные обеспечили коридор, Эндрю вжимал голову в плечи всякий раз, как краем глаза ловил шевеление в толпе за оцеплением. Съеживался от каждого «мистер Нолан, вы живы, ура!». Когда что-то вылетело из-за живого ограждения, Эндрю шарахнулся так, что едва не снес к черту фонарный столб своей бронированной тушей. Телохранители тут же облепили его со всех сторон – и это было, безусловно, уморительным зрелищем, ведь ему, сверкая латами, самому в пору их защищать… Цветы. Букет садовых цветов, перевязанный желтой ленточкой. Обливаясь холодным потом и радуясь, что дрожащие ноги сковывает металл, Эндрю поднял его, выкрикнул в никуда: «Спасибо!», хотя проклятья так и выплясывали на языке. «Возможно, ты станешь первым диктатором, которого люди искренне любят», – как-то заявил Сандерс. Эндрю не понравилось. У слова «диктатор» был слишком острый и горький вкус – как у чертовых, будь они прокляты, перчиков халапеньо. – Я решила, – в управлении делилась капитан Диксон, делая вид, что не замечает ни силовой брони, ни испарины на лбу, ни подрагивающих рук, в которых Эндрю отчаянно не хватало сигареты или бутылки скотча, – взглянуть на это дело с другой стороны. Мы, – она выразительно скосилась на Васко, который улыбался так широко, что можно было пересчитать все его стальные коронки, – с самого начала отталкивались от того, что покушение на вас организовал тот, кому было выгодно начало полномасштабной войны с Западным Сопротивлением. Такая версия представлялась наиболее убедительной и логичной. Но потом… – Охуенная броня, приятель. Извини, Вероника, но я не мог этого не сказать. Броня и правда охуенная! Это какая модель? Т-51b? Классика! Где достал? Я… Ладно, это потом. Продолжай, прошу тебя. Васко был уже знаком с неофициальной версией Вероники Диксон. Но никаких отчетов и документов – все только в головах. – Потом мы решили, – капитан Диксон, сидя за Г-образным рабочим столом, и бровью не повела, – взять в разработку другую версию. Другую точку отсчета, выражусь так. Предположим, что на Сопротивление вашему врагу было наплевать. Он просто использовал это название, чтобы скрыть истинный мотив своего преступления. Подумайте, мистер Нолан, кому вы могли перейти дорогу? Эндрю робко шевельнулся, надеясь, что стул под ним не развалится: – Вы это серьезно сейчас? – Вы определенно правы. Вариантов немало. Но, – капитан Диксон важно подняла палец с коротким ухоженным ногтем, – нам нужно определить круг лиц, которые руководствовались не только политическими, но и, возможно, какими-нибудь личными мотивами. Мистер Нолан, – склонилась над бумагами на столе, – подумайте хорошенько. Может, кто-то был сильно обижен на вас? – Устин, Сильван, Луций… – За вычетом ваших союзников. О них нам известно. – Все рейдеры в радиусе пары-тройки сотен миль. Бывшие рабы… не только из Сопротивления. «Дантон?» – услужливо всплыло в голове. – Из вашего ближайшего окружения, – подхватила эту мысль капитан Диксон. – Прошу вас, подумайте. Если вам нужно время… – Я не знаю, – Эндрю потер ладонями влажные виски. – Не знаю.… личное… «Микки?» «Да господи, с ним мы разобрались уже!» – Возможно, речь идет не о здесь и сейчас. Может, кто-то из вашего прошлого затаил обиду на долгие годы? Эндрю приоткрыл рот. И закрыл. Бросил взгляд на Васко – и тот ответил немым, ни разу не высказанным вслух пониманием. «Он в курсе, – четко осознал Эндрю. – Сам догадался или Октавий нашел причину ему рассказать». – Я вынуждена признать, – взгляд капитана Диксон скользнул к бумажкам. От них – к экрану работающего терминала, – что, собирая информацию о вас, узнала я не так уж и много. Считается, что вы из бывших рабов. Какое-то время провели на северо-западе Невады. Нет никаких сведений, как вы попали туда. Затем… – снова сверилась с чем-то на мониторе, – почти ничего. Только тот факт, что вас зовут Эндрю Джонатан Нолан, вы родились двадцать первого октября две тысячи двести шестьдесят первого года на севере Аризоны. В настоящий момент вам полных двадцать шесть лет. Вы пришли сюда в качестве консультанта с гуманитарной миссией из Вайоминга, организованной властями Каспера и Нью-Лимана при финансовой поддержке мистера Харланда Несбитта, главы индустриальной компании «Х. Несбитт и сыновья». А дальше… начинается самое интересное. – Я знаю, – перебил Эндрю. – Я во всем этом участвовал. Вы что-то новое мне можете рассказать? – Я надеялась, это вы расскажете мне что-то новое. За год вы прошли немаленький путь. Собрали вокруг себя столько людей… и не все они вам друзья. Вы попробуйте вспомнить. Все, что угодно. Может, вы кого-то обидели здесь много лет назад? Кого-то, кто спустя годы, увидев ваше лицо над трибуной, вспомнил старую обиду и решил отомстить… «Да, Сол Дюпон поднялся из могилы и явился вершить справедливость». – Здесь, – вздохнул Эндрю, – я тогда не мог никого обидеть. «Не считая тех бедолаг, которых ты избивал на арене». – Не мог, – решительно повторил Эндрю и едва не снес локтем стопку папок на краю стола. «Ты там еще и убил кое-кого». «Я много где и кого убил», – огрызнулся Эндрю, однако признал: в новой версии Вероники Диксон больше смысла, чем она сама полагает. Ведь и правда: даже спустя столько лет кто-то все-таки мог узнать его повзрослевшую физиономию. Кто-то из Калифорнии, из Аризоны… да с той же Дамбы Гувера, в конце концов. Или из канувшей в Лету рейдерской шайки, с наслаждением издевавшейся над плененным легионером… «А может, это твой старый приятель Шон? Ты же так хотел, чтобы он тебя на всю жизнь запомнил. И вот он запомнил». – Блядь, – Эндрю ругнулся вслух и тут же извинился за грубость. – Вы правы. Вокруг меня очень много людей. И я… Я боюсь, что ничем не могу помочь. Ведь у многих могли быть причины… «Даже у Аниты». Капитан Диксон вздохнула: – Что ж… Я особо и не надеялась. Но должна была спросить. Так или иначе, ваше дело меня крайне увлекло. Если вы не возражаете, я и дальше поработаю над ним, ведь… Не дай бог она сейчас скажет «люди должны знать правду». – …и для вас самого важно найти преступника. Кем бы он ни был. – Согласен. Только есть одно но. В смысле, есть еще один человек, которому я поручил… «Поручил? А ты смешной», – окончательно распоясался внутренний голос. – …выяснить, кто это был. Этот мой человек… «Твой?» Кажется, впору просить у Терезы таблетки посерьезнее и помощнее. – Этот мой человек, – стиснув зубы, повторил Эндрю, – проводит собственное расследование. – И как? – заинтересовалась капитан Диксон. – Есть у него хоть что-нибудь? – Он сказал, есть. Но без подробностей. А потом куда-то пропал. Отвел подозрения от одного из моих союзников перед этим. – Отвел подозрения? Это уже кое-что. Кто этот человек? Я могу как-то связаться или встретиться с ним? Мы могли бы поделиться друг с другом наработками по этому делу. – Вот это плохая идея, – Эндрю покачал головой. – Очень плохая, просто поверьте мне. – Но я должна знать, – настаивала капитан. – Чтобы мы с ним не мешали, а помогали друг другу. Если у этого человека есть опыт в подобных делах, он… – У него есть опыт в самых разных делах. Это Джек Сандерс. Курьер. Эндрю попросту сдался. Сдался – потому что устал. Даже высокотехнологичный бронированный экзоскелет не облегчил груз первого дня после трех месяцев заточения. Тяжелая голова гудела, шея намокла, обхваченная прорезиненным воротником. Внушительного веса брони Эндрю не ощущал, но по-прежнему считал, что она ближе к гробу, чем к танку, по всем своим долбаным характеристикам. А ведь ему еще через весь Стрип обратно идти – мимо того самого места, где в него три месяца назад стреляли. К крепости «Лаки», внутри которой он уже неплохо обжился. И даже про домик в Ниптоне почти не вспоминал: там неудобные пороги и узкие дверные проемы, на кресле с колесами сложно протиснуться. – Вот как, – по носатому лицу капитана Диксон пробежала заметная тень. – Хорошо. Я вас поняла. И повторю свой вопрос: каким образом я могу с ним связаться? – Вам не стоит… – Мистер Нолан, при всем уважении. Я прежде всего капитан полиции. И только потом уже человек… который желает Курьеру мучительной медленной смерти. Скрывать не стану. Но на первом месте для меня мой профессиональный долг. Поэтому, если у этого… Джека Сандерса есть что-то, что поможет расследованию… Я обещаю, что при встрече не пущу ему пулю в лоб. Во всяком случае, при самой первой встрече. «А это и не поможет», – мысленно усмехнулся Эндрю. Вспомнил: где-то в трущобах Фрисайда рыщет тупой маньяк. Или группа маньяков, за которыми охотится доблестная капитан Диксон. Вот только зря она сгребла в одну кучу несколько разных дел. – Ладно. Я скажу ему, что вы хотели с ним поговорить. А дальше уже пусть он решает. Он сам это сделал. Сделал все возможное, чтобы проклятый Джек Сандерс стал незаменим – по крайней мере, в настоящий момент, когда позарез нужно выяснить, какая же мразь за всем этим скрывается. Когда необходимо держать в узде достопочтенных центурионов – и, конечно, Устина в довесок к ним. И еще эти его таинственные «агенты на Западе»… Что это, на хрен, такое? Когда он вообще успел? «У него был год, приятель, – напомнил внутренний голос, пока Эндрю, стараясь двигаться с неторопливым достоинством, возвращался туда, где можно спрятаться ото всех. – Почти целый год с момента, как он о тебе узнал. За год можно сделать ох как немало». «Охотники, – Эндрю говорил сам себе. – От охотника до убийцы – полшага. До разведчика – один шаг. И уж кто-кто, а Сандерс в подготовке убийц и разведчиков разбирается». Хитрый мерзавец. И этот хитрый мерзавец сделал все по уму, не дожидаясь, пока мистер Нолан дозреет до мысли о собственной тайной службе. Мудрый человек заранее планирует предстоящие действия. Гений, сволочь такая, видит на сотни шагов вперед.

***

У Сандерса не было привычки носить с собой рацию, поэтому, не имея возможности вызвать его к себе, Эндрю через Нису передал ему слова капитана Диксон и покорно ждал, пока он соизволит явиться. За несколько дней ожидания наконец заставил себя собраться с мыслями и, изучив многочисленные доклады, нарисовать силой воображения масштабное полотно. Это полотно напоминало приблизительную карту всего Западного побережья. Ее центр – Нью-Вегас. Крошечный островок спокойствия и тишины, не тронутый даже Великой войной и ее ядерными ударами. Бывшие владения НКР и береговая линия вдоль Тихого океана – мутное, расплывчатое пятно. Ниптон на границе Невады и Калифорнии защищен особенно хорошо – как аванпост, с которого все началось, и уже весьма густо населенный город. Даже церковь, говорят, там принялись строить. На месте сгоревшей казармы, прямо как Эндрю шутливо себе представлял. Относительно безопасно выглядит и Коттонвуд-Коув. С юга прикрыт военным лагерем на побережье, с востока – широкой рекой. На севере и западе только свои, оттуда удара ждать не приходится. Два месяца назад в Новаке закономерно сменился мэр – теперь там заправляет другая дама, куда более лояльная к Альянсу. Куда делась предыдущая – в этот вопрос никто особо и не вникал. Затерялась на пустошах, едва ей указали, где выход. «Точно! – обрадовался внутренний голос. – Это прежний мэр Новака хотела тебя убить!» На северо-западе, возле каньона Ред-Рок, центурии из Аризоны развернули основную военную базу. Оттуда по древней трассе, затерянной меж скал и холмов, проложили себе маршрут до северного опорного пункта фронтовой линии в Калифорнии. Значит, за животноводов в каньоне можно особо не переживать. Лаборатория Джейкобстауна, откуда, благодаря умелой логистике Лоры Дэвис, идет стабильный поток химии и медпрепаратов для войск и гражданских жителей, изолирована от всего. С трех сторон окружена неприступными заснеженными горами. Со стороны Нью-Вегаса единственный способ туда попасть – подняться по старому шоссе, ответвляющемуся от 95-й магистрали на севере. «Мы воюем, – думал Эндрю, сидя в удобном мобильном кресле и вертя в пальцах шуршащий блистер с бессмысленными антидепрессантами. – Воюем по-настоящему». Он должен был принести мир на эти земли, но принес очередную войну. А ведь записался в ряды миссионеров всего-навсего консультантом! «Война тут и без тебя случилась бы», – уговаривал внутренний голос. «Вряд ли. Они набрали бы тут людей для своей армии. Вот и все». «Думаешь, аризонские легионы спокойно наблюдали бы за этим с другой стороны реки?» «Мы не знаем. И никогда уже не узнаем этого». Одно Эндрю знал точно: Западное Сопротивление не желало с ним воевать. А он желал. Потому что по его венам течет война. Потому что стремился во что бы то ни стало защитить свое прошлое от настоящего. То самое прошлое, которое годами заметал под ковер, – но ветер переменился и сорвал с Эндрю Нолана гуманистическую шелуху, обнажив личину молодого растерянного… «…нового Цезаря». Нет. Вряд ли Эдвард Сэллоу начинал вот так. «А вдруг он действительно был сыном Марса и теперь с высоты небес лично карает выскочку-самозванца?» «Боже, да заткнись ты уже!» Щелкнув блистером, Эндрю вытряхнул на ладонь таблетку. Антидепрессанты, сказала Тереза, не спасут от бесконечных, навязчивых внутренних диалогов, но позволят легче их переносить. Он успел проглотить и запить таблетку за миг до того, как ожила рация на столе. Снизу, из казино, мужским голосом доложили: перед лифтом стоит Джек Сандерс. Чем-то крайне доволен и, конечно, вооружен. Пропустить? – Разумеется, пропустить, – раздраженно выплюнул Эндрю. – Какого черта ты вообще спрашиваешь? Спустя полминуты со стороны лифта донеслось мелодичное «дзынь!». – Salve! – с широкой улыбкой Сандерс ступил на темно-синий ковер. – Как ты, мой мальчик? Тебя все еще беспокоят боли? – Нет, – опешил Эндрю, выкатившись в широкий коридор. – Боли уже прошли. – Я так рад за тебя! А как ты себя.… ну… вообще чувствуешь? Тебе, должно быть, так одиноко здесь. В окружении этих стен, наедине с невеселыми мыслями. Но ты ведь знаешь, что не только твои друзья, но и тысячи незнакомых людей беспокоятся за твое физическое и душевное благополучие. – Так. Что сейчас происходит? – Просто я, как и все, за тебя очень переживаю. – А если серьезно? – Социально одобряемое и ожидаемое поведение. Знаешь, – поискав глазами, на что бы усесться, Сандерс остановил свой выбор на невысоком комоде под настенным компьютерным терминалом, – мне тут Тереза сказала, что имитация или прямое копирование социально одобряемых поведенческих паттернов со временем может сформировать своего рода условный рефлекс. И даже, если повезет, простимулировать определенные психические процессы, пусть им и не суждено стать полноценной эмпатией… – Ты и раньше тут всякое… имитировал. – Да, но исключительно по работе, а не по велению сердца. Что? – он пристально уставился на молчащего Эндрю. – Шуток про сердце больше не будет? И правильно, от повторяющихся шуток становится несмешно. Я решил, что общение с тобой – отличный плацдарм для проведения психиатрических экспериментов. – Думаешь, сработают? – Естественно, нет. Но Терезе будет приятно узнать, что я попытался. Ты ведь ей скажешь? – Непременно, – Эндрю казалось, что ирония, как печенье, сладко хрустит на его зубах. – Итак? Зачем ты в действительности пришел? – Чтобы поделиться с тобой одним удивительным озарением. И рассказать о нашей встрече с капитаном Диксон, конечно же. – Господи… – простонал Эндрю. – Она хоть жива? – Безусловно! – Сандерс будто бы оскорбился. – Ты за кого меня принимаешь? Мы чудесно побеседовали с этой полицейской дамой. Она высоко оценила мой вклад в историю и развитие этого региона. Я сделал ей комплимент по поводу маникюра… и интеллекта, конечно. Чуть не забыл про интеллект. Она натолкнула меня на одну интересную мысль. Я понял, – его голос зазвучал тише, тон смягчился, – что расследование любого странного дела подобно… логистике. Подчиняется тем же принципам и законам. Сам посуди. Расследование, – нарисовал рукой в воздухе какую-то невнятную фигуру. Видимо, как раз расследование, – выстраивает цепь. Прокладывает оптимальный маршрут от одной ключевой точки до другой, от зацепки к зацепке, использует взаимосвязи и правило бритвы Оккама. А мозг следователя – это такой бизнес-парк. Одновременно и склад, и анализатор, и контролирующий инструмент, и… Ладно, в двух словах этого не объяснить. Кстати, о бизнес-парке. Ты, конечно, не посвящаешь меня в свою личную жизнь, но признайся, – заговорщицки улыбнулся, – восхитительная мисс Лора Дэвис, должно быть, забросала тебя письмами, да? Такими трогательными, нежными письмами в надушенных конвертах… Фиолетовых. Или красных, как страсть. Пастельные тона этой женщине не к лицу. Ты согласен? Эндрю потер уставшие от докладов глаза. Дело шло к вечеру, скоро рация снова должна ожить – известить о том, что в президентский люкс вот-вот поднимется сервировочный столик с ужином. Вместе со столиком, возможно, поднимется кто-то еще. Ниса, скорее всего. А если повезет – Анита. Или даже Октавий, которого Эндрю не видел с того самого дня, как отважился выйти на свет в силовой броне «Братства Стали». – Как обычно, – сознался, – я не понял и половины из того, что ты мне сказал. Твои мысли скачут, тебе нужно что-нибудь с этим сделать. – Так бывает, когда я слегка взволнован. Наверное, из-за этой маленькой электронной штучки в моем мозгу. Разум пытается объять сразу целую кучу всего, язык не поспевает за ним. Но ты же слышал вопрос? – Про письма? Может, снаружи на ступеньках что-то валяется… – Мисс Лора Дэвис не позволила бы своему письму валяться на грязных ступеньках и раскисать под дождем. Она весьма принципиальная леди. С обостренным чувством собственного достоинства. – Значит, не было писем. Это и хорошо. Письма мне читала Анита. Я даже представлять себе не хочу, как бы она отреагировала на письмо Лоры Дэвис. – Да, мисс Дэвис, увы, не всегда соблюдает принятый в приличном обществе этикет. Кстати, ты же в курсе, кем был ее брат? До того, как стал кормом для ворон, разумеется. – Гондоном и извращенцем. – Психопатом. В плохом смысле этого слова, конечно же. Ты понимаешь, как мыслит психопат? Эндрю вздохнул: – Не имею ни малейшего представления. – Я так и думал. Сейчас попробую объяснить. К счастью, прежде чем он принялся объяснять, заговорила рация в кабинете. Эндрю, взяв с места хороший старт, врезался в дверной косяк, зацепился рукавом за наличник. Выругался и скрылся от чужого сверлящего взгляда. – Мистер Нолан, – донеслось из динамика, – ваш ужин сейчас… – Не сейчас. Я скажу, когда подавать ужин. Попозже. – У вас все в порядке? – забеспокоилась рация. – Все замечательно, – заверил Эндрю как раз в тот момент, когда порог кабинета перешагнул и Сандерс, видимо полный желания продолжить просветительский монолог о мышлении психопатов. Кресло жалобно скрипнуло, когда Эндрю развернулся на нем. – Капитан Диксон, – произнес Сандерс. – Мы ведь с ней действительно славно побеседовали. Она пожаловалась, что ее семья погибла во время военной кампании Легиона на Западе. Спросила, есть ли семья у меня. Я ответил, что моя семья – это ты, даже если тебе это совершенно не нравится. Она назвала меня больным ублюдком и пообещала вышибить мне мозги… Обиженная женщина, что с нее взять? Обиженные женщины способны на страшные вещи. Но самое главное, она задала вопрос: где же семья Эдмунда Грэма? И ты представь, – Сандерс оседлал деревянный стул с высокой резной спинкой и мягкой подушечкой на сиденье. – Допустим, тебе нужно где-нибудь спрятать предмет. Величиной примерно… с два мертвых тела. Или, скорее, с полтора, учитывая, что одно из тел значительно уступает в размерах другому. – Закопать в пустошах, – ровно предложил Эндрю. – И дело с концом. – Верно, – кивнул Сандерс. – Логичный ответ обычного человека. А теперь представь себе, что ты – психопат. – Вряд ли у меня получится. Давай лучше ты. – Давай. Вот смотри, – подался вперед, будто собираясь сообщить что-то секретное и захватывающее. – Можно убивать холодно и расчетливо, идти к своей цели и устранять препятствия на пути. Или выполнять приказ. Ничего личного – ты всего-навсего оружие без собственной воли. Есть убийства порывистые, импульсивные, когда тобой руководят эмоции. Жажда крови, ярость, месть, обида или острая душевная боль. Ты можешь защищать то, что тебе дорого, или просто вымещать свою злость… Ты ведь делал это в Нью-Рино. Тебе это знакомо. – Допустим. Сандерс лучился загадочным энтузиазмом, а Эндрю пытался в уме сложить фигуры из обломков, штрихов и линий. Фигуры не складывались. – И есть убийства, от которых вскипает кровь. Ты будто черпаешь из источника жизни и пьешь, пьешь, пьешь… Жадно, огромными глотками, захлебываясь, пока не насытишься, пока не утолишь ту жажду, которая непрестанно иссушает тебя. Это не чья-то чужая воля или глупый эмоциональный каприз. Это потребность. Такая же, как дышать. Это как секс, только во сто крат ярче, сочнее, острее. Этого, мой мальчик, словами не передать. И то, о чем я сейчас говорю тебе, – лишь слабый отзвук истинной силы этого невероятного чувства. – Звучит охуенно. И дальше что? – Дальше… – протянул Сандерс. – Некоторые не способны обойтись в этом деле без элементов драматизма и театральности. – Зачем они? – Зачем? Не могу сказать. Просто без них… Знаешь, остается такое чувство, будто часть усилий ушла впустую. Это как завершить картину символическим росчерком на холсте. Или нет. Скорее, как изысканно сервировать стол. Можно съесть стейки прямо со сковороды, а можно украсить тарелку, разложить столовые приборы, налить бокал красного сухого вина, сделать розу из тряпичной салфетки… Даже если ты единственный зритель. Это приносит особое удовлетворение, и даже у стейков тогда будет совершенно особый вкус. Оно придает всему тайный смысл. Для кого-то становится обязательным ритуалом. Ты ведь понимаешь? – Да ни хрена подобного. – Разумеется, – согласился Сандерс. – Потому что ты – обычный… нормальный, как это называется, человек. А вот у брата нашей дорогой Лоры Дэвис не возникло бы проблем с пониманием моих слов. Сколько тел нашли в том колодце под старым хайвеем? Сорок четыре? – Да. Сорок четыре. Сквозь мешанину штрихов и линий неуверенно проступала суть. – Три года. Тридцать шесть месяцев, сорок четыре тела. В месяц выходит одна целая и две десятых замученного раба. И все тела в одном месте – чтобы в любой момент он мог прийти туда, посмотреть на них и убедиться, что не зря проделал такую вдумчивую работу. И все эти три года мисс Лора Дэвис прекрасно знала, чем занимается ее брат. Она замечала, как пропадают рабы. Слышала крики из подвала тех развалин напротив. Видела следы истязаний на телах тех, кто возвращался оттуда живым. И она ничего не предприняла. Почему? – Потому что… это был ее брат. Они вместе работали. – Лора Дэвис – гений логистики. Роль ее брата была не так велика, чтобы ради него рисковать своей шкурой. Она, – сообщил Сандерс доверительным шепотом, – просто любила его. Она любила своего чокнутого братца, убийцу и извращенца. Ведь он был ее семьей. Эндрю вытер потные ладони о тонкий плед, прикрывающий ноги, расправил несколько почти невидимых складок. Забыл, как это называла Тереза – безотчетные движения в попытках уйти, сбежать от тревожного разговора. Вместо слов сразу находится куча дел – бесцельно попереставлять книги на книжной полке, долить воды в и без того почти полный стакан… Отвести взгляд. Отвести мысли от беспокойной темы. – Но ведь… не могла же она из-за брата. Времени ведь столько прошло. – Не из-за брата. Вернее, не только из-за него. Ты же натуральным образом ее поимел. Сначала – раскрыл темные дела ее любимого родственника. Обзавелся неплохим материалом для шантажа. – Я не… – Я знаю. Ты ее не шантажировал, тебе ума не хватило бы для такого. Но эту вероятность она точно держала в уме. Сильный, привлекательный юноша из Вайоминга. Кто был инициатором вашей интимной связи? Она? Ну конечно она. И что это было? Желание скрепить вашу деловую договоренность или стремление себя обезопасить? А может, в твоих жарких объятиях она впервые за долгое время почувствовала себя не логистом, прислуживающим Устину и Легиону, а женщиной?.. Ну а потом… – Потом… я ее поимел, – взгляд Эндрю застыл на ковре, на завитушках орнамента, из которых проступало лицо чудовища. – Во всех возможных смыслах, – подтвердил Сандерс. – И что же ты в награду за свои труды получил? Умную, жесткую, не прощающую такого обращения женщину. Обиженную женщину с дурным семейным анамнезом. И с братом, которого ты убил. Женщины – коварные существа, они тоже много чего имитируют. Симпатию, эмпатию, оргазм… Скажи мне, – положил руку на подлокотник инвалидной коляски. – Подумай как следует и скажи. Где тела жены и ребенка Эдмунда Грэма? Потребовалось не больше пары секунд, прежде чем с обкусанных губ слетело еле слышное: – В том самом колодце. – Правильно, мальчик мой. Я проверил сегодня с утра. Они там. А почему? – Потому что она не могла сбросить туда меня. Это все, что у нее было. Женщина и ребенок. Чтобы приходить туда, смотреть на тела и знать… Чувствовать, что все сделано правильно. И не напрасно. Драматизм. Театральность. И все это безумное дерьмо. – Вот видишь, – Сандерс с улыбкой коснулся его руки, и Эндрю даже не вздрогнул, когда крепкие пальцы сомкнулись у него на запястье. – А говорил, что не понимаешь. Нужно было просто тебе объяснить. – Ты был у нее? – Пока еще не был. Сходить? Несколько секунд Эндрю думал. Думал о том, сколько смыслов – банальных и ужасающих – можно уместить в одно невзрачное слово. Прав был Сандерс: слово – действительно великая вещь. – Нет, – качнул головой. – Я сам. Впрочем, можешь составить мне компанию, если хочешь. Дотянулся до рации: – Я жду свой ужин. Можете подавать.