hug me

Джемин любит обнимать Джисона. Неважно где и когда. Будь то днем или ночью, на улице, где полным полно незнакомых, куда-то спешащих и кричащих друг на друга людей, или в общей гостиной, где младший только и успел взять в руки пульт, собираясь включить телевизор. Джемин делает это постоянно. Он обнимает (или пытается) его в шумной компании других участников, обнимает в тишине, когда они по счастливой (для Джемина) случайности остаются наедине. Даже в тесной машине, когда они, прижатые со всех сторон хёнами, едут с каких-нибудь съемок. На них, кстати, тоже. И перед ними. Джемин без зазрения совести может пробраться в комнату младших под покровом ночи, чтобы просто поправить съехавшее с худого тела одеяло. Поднять неизвестно почему упавшую на пол подушку, вернуть на место и, конечно же, аккуратно сжать якобы спящего младшего, в ласковых объятиях. Сам Джисон в это время не спит. Как бы ему не хотелось признавать, и как бы глупо (по-детски) это не звучало, он не может уснуть без легких, порхающих над ним прикосновений. Он отрицает тот факт, что каждую ночь ждет Джемина, который обязательно должен прийти (это же Джемин) и провести свой маленький ритуал над маленьким (вообще-то нет) Джисоном. Только после этого Пак может прикрыть веки и погрузиться в царство снов. Утро встречает Джисона в лице бодрого и чересчур жизнерадостного Джемина, улыбка которого, кажется, вообще никогда не сходит с лица. Джемин тут же лезет обниматься. А потом за завтраком. И за обедом тоже. Если бы была возможность, то Джемин не отлипал бы от него, в прямом смысле, двадцать четыре на семь. Серьезно. Однажды младший не выдерживает (точнее его нервы и сердце, которое разрывалось от противоречий, поселившихся в голове его юного хозяина). — Да что ты пристал ко мне, хён? Ну в самом деле. Иди кого-нибудь другого доставай. Вон, Ренджуна-хёна обнимай. Джемин смотрит на него своими глубокими, бездонными карими глазами как-то грустно и немного обидчиво. Он ничего на это не отвечает. Просто поломано улыбается, кивает. И уходит. Обниматься с Ренджуном (-хёном). Джемин больше не донимает его, не лезет, не обнимает. Не приходит ночью. Наверное, теперь он занят этим с Ренджуном. Ну или с кем-то другим, думает Джисон. Все как просил младший. Приносит ли ему это облегчения? Радости? Ничуть. Вместо Джемина его теперь донимает бессонница и непрошенные соленые капли, которые вот-вот готовы сорваться с ресниц при виде Джемина, который обнимает не его, улыбается не ему, но Пак быстро смаргивает их. Берет себя в руки. Ночью снова не спит, а подушка наутро почему-то вся мокрая от слез. Джисон скучает. Очень. Скучает по таким совсем не надоедливым, как он думал раньше, а на самом деле теплым и нежным рукам, которые часто обвивались вокруг его шеи или торса просто так. Без причины. По раздражительному (приятному) до невозможности голосу с этим его излюбленным, протяжным «Джисон-а». Он скучает по Джемину. А еще ему стыдно. Безумно. Стыдно за то, что он наговорил тогда, за то, что столько раз недовольно цыкал и морщился в ответ на мягкие объятия, за то, что каждый раз отталкивал, когда его мягко прижимали к себе, за все брошенные злые, раздраженные, иногда даже презрительные взгляды в сторону такого прекрасного, открытого, действительно солнечного и, как оказалось, любимого хёна. Джисон не выдерживает следующей ночью. Даже не заботясь о том, что может разбудить соседа Джемина, которого, кстати, на месте не оказалось, вламывается в комнату, сразу же направляясь к кровати завернувшегося в одеяло комочка. — Джисон-а? — сонно бормочет Джемин, когда его бесцеремонно будят, и трет свои заспанные глаза. Неужели сон? Тогда он бы, пожалуй, предпочел остаться в нем, если не навсегда, но подольше. Но, нет, Джисон вполне себе реальный, стоит в своей полосатой пижаме и смотрит на него как-то виновато, что ли. Почему? — Прости меня, пожалуйста, — шепчет младший мелко дрожащими губами и… плачет? Щеки Джисона и прям становятся какими-то блестящими в лунном свете, их заливают соленые ручейки, а сам он всхлипывает и вдруг прижимается к ничего не понимающему Джемину, который теперь окончательно проснулся, стоило первой слезинке скользнуть по этим любимым щекам, которые сейчас трутся о его плечо. — Прости, прости, прости… — продолжает повторять, как заведенный, еще крепче обвивает своими тонкими руками старшего, сильнее цепляясь за его пижамную футболку. — Эй, ну ты чего, Джисон-а? За что я должен тебя простить? Ты же ничего не сделал, — Джемин растеряно гладит младшего по волосам и спине, вслушивается в приглушенные у своей груди всхлипы и пытается среди них разобрать то, что говорит Джисон. Удается с трудом. Из всех произнесенных слов, слетевших с дрожащих губ младшего, Джемин ясно слышит только одну: — Просто обними меня. Пожалуйста. И Джемин обнимает. Долго-долго согревает хрупкое тело Джисона в своих объятиях, шепчет на ушко всякую успокаивающую чепуху. Возвращает сон своему маленькому донсэну, и самому как-то на душе становится легче. Ведь он тоже скучал. А потом оставляет пару коротких поцелуев на вмиг алеющих, совсем недавно мокрых, щеках. Проделывает то же самое с губами младшего. Только совсем невесомо, осторожно, боясь испортить так много значащий для Джемина (и для Джисона тоже) момент, у которого сердце еще немного и просто разорвется от нахлынувших чувств, что кружили ему голову столько времени. На утро Джисон просыпается в все таких же крепких объятиях хёна и понимает, каким дураком был раньше, когда отказывался от всего этого добровольно. Это же самое лучшее, что может быть на земле. Конечно, не считая поцелуя, тут же подаренного Джемином. И самого Джемина.