тринадцать цветков лаванды.

В этом кривом мире всё идёт наперекосяк. Как будто их мир — это отражение в кривом зеркале мира нормального, в котором всё хорошо и люди живут в дружбе и гармонии, обычные герои спасают обычных людей от обычных злодеев. Всё вполне обычно. Но в этом мире всё не так. В этом мире герои сражаются не только против злодеев, но ещё и против обычных людей. За это они получают не зарплату, за это они получают возможность жить. Люди возомнили, что герои им не нужны. Они думают, что вполне могут справиться сами, ведь чем отличаются от них герои? Да ничем, те же причуды, те же способности. Какие же они тупые. Герои проходят множество испытаний на пути становления ими, учатся сражаться с разными людьми, использовать свои причуды в самых неожиданных видах. Они не просто так становятся героями, они действительно этого заслуживают. *** Тодороки не ненавидит людей, превративших его и так дерьмовую жизнь в ещё большее дерьмо. Он не любит выходить из их лагеря — его яркие двуцветные волосы привлекают внимание всяких тварей, которых хлебом не корми, дай-ка за героями побегать. Обычно особого смысла выходить нет — кому-то там хватало того, что герои не мешают. Но людям оказалось мало. Преступность сильно возросла (какой невероятный поворот, Тодороки понятия не имел, что такое может случиться), и правительства не придумали ничего лучше, чем объявить войну героям, тем самым дав злодеям то, что они давно хотели — расправиться с силами добра. Поэтому теперь стены было две — небольшая стена, за которой жили выжившие после огромной атаки и приходили лечиться (или умирать) солдаты с передовой, а также разрушенная стена, где в уцелевших зданиях располагалось несколько штабов героев и примерно столько же больниц. Тодороки жалеет, что в принципе пошёл сражаться вместо того, чтобы сидеть в относительной безопасности, но понимает, что там ещё страшнее — тяжело засыпать, не зная, сколько ещё продержатся военные. Тодороки держался долго. Многие его товарищи тоже. А вот Айзава нет. Как и многие другие. Здесь не хоронили, здесь спешно сжигали трупы, потому что живым силы нужны больше, чем почести мёртвым. Бакуго уже не так агрессивен, как раньше. Иида не так правилен, как раньше. Урарака не так счастлива, как раньше. Мидория не верит в справедливость так, как раньше. Ничто уже не осталось так, как раньше.

***

Битва только недавно окончилась, и они сидели в развалинах многоэтажки, спешно обрабатывая раны, набираясь сил. Ну и не теряя бдительности, конечно. Тодороки, как наименее пострадавший, сидит на страже, безразлично смотря вдаль. — Эй, двумордый. Только один человек называет его так, и это прозвище почему-то стало нелогично ценным, как будто что-то мирное и спокойное, уцелевшее с времён, когда Бакуго бесился буквально по любому поводу и был часто на взводе (и безумно завораживал Шото). У них у всех в глазах появилось отчаяние. Не такое, как когда ты понимаешь, что тебе пиздец. А такое, когда ты живёшь с мыслью, что тебе в любой момент могут остаться пять минут перед смертью. Оно уже вымотало всех. И Тодороки в том числе. — Что ты хочешь? Тот молчит. Всё-таки Бакуго есть Бакуго, как говорится, горбатого могила исправит. — Как думаешь, сколько у нас есть времени, чтобы зализывать раны как паршивым собакам? — Не знаю. Кацуки злится. — Да пошло оно всё к чёрту. А Шото вдруг становится смешно, и он спрашивает первое, что приходит в голову: — Как думаешь, мы выживем и будем жить долго и счастливо? И они оба смеются. Отчаянно, но в такие времена веселье нужно как чёртов кислород. — Конечно, двумордый. Ещё мы станем героями, купим свой собственный дом у моря и проживём остаток своей жизни в мире и любви. Тодороки давится воздухом. Бакуго редко выдаёт такие длинные шутки. Особенно с таким подтекстом. — Не смотри на меня так, бесишь. Тодороки смеётся внутри. Бакуго эти сцены напоминают дешёвые военные мелодрамы, где герои часто просят беречь себя и так картонно волнуются, всё равно зная, что с их якобы дорогими людьми ничего не случится. Это жизнь, ребятки. Тут никогда не знаешь, увидишь ли ты кого-то ещё раз. Поэтому Кацуки, на самом-то деле, ловит каждый взгляд Тодороки и надеется, что он не станет для него последним.

***

Вновь осада лагеря, куча мощных Ному и белых трупов со стеклянными глазами. Или пропавших без вести Или кусков трупов. Бакуго закуривает сигарету, которую спиздил у кого-то из мёртвых злодеев. Ему в принципе плевать, у кого, главное чтобы сигареты вставляли хорошо. Нет, в этот раз не повезло, противный привкус портит всю картину. Но на это ему тоже в принципе плевать. А вот на то, что завтра Тодороки отправится на смертельно опасную (как будто у них бывают другие) операцию, нет. Он думает, что это чертовски противно и похоже на то, как бабы провожают своих мужей на войну. Но другого шанса может и не выпасть, и от этой мысли Бакуго становится тошно. *** Они прощаются, быстро, как будто Тодороки и Киришима идут грибочки на опушку собирать, а не убивать главного стратега всех недавних операций, окружённого мощной охраной. Бакуго бесится, Бакуго злится, потому что Тодороки наверняка не поймёт, не признает, не примет (не любит). Он холодный и в человеческих отношениях прост, как твёрдое тело Киришимы, и даже хуже, чем сам Бакуго. — Эй, двумордый. Тодороки идёт за ним. Понял, наверно, что он хочет попрощаться. Либо ему просто плевать. Наконец Бакуго встаёт, и Шото спрашивает: — Чего тебе? Я тут умирать спешу. Он усмехнулся. Тодороки оказывается шутить умеет. Правда получается плохо. — Если ты не вернёшься, я тебя не прощу. — Ты позвал меня, чтобы сказать это? — Тодороки смотрит на него странно (и немного отчаянно). Почему-то именно сейчас Кацуки вспомнил, как однажды пытался признаться в чувствах. Тодороки тогда лежал в больнице, уже готовился выписаться, и Бакуго решил, что лучше момента не будет, потому что они почти не остаются наедине. Вообще сначала Кацуки застыл с раскрытым ртом, потому что в мыслях всё красиво, а на деле ты боишься показаться полным идиотом даже перед спящим двумордым (Ш о т о, повторил он про себя). «Проще будет просто выпалить одну фразу, на долгие выступления меня не хватит». Кацуки не был идиотом и понимал, что если что-то пойдёт не так, от палаты камня на камне не останется. — Эй, Шото. Ты мне нравишься. Просто, быстро, но всё равно безумно страшно, что он услышал (только бы он услышал боже) — Эй, двумордый, ты спишь? Ответа не последовало. Кацуки выдохнул как-то разочаровано и громко хлопнул дверью.

***

Тодороки всегда спал очень чутко и обязательно просыпался от каждого шороха, а от звука голоса — абсолютно всегда Да и вообще трудно не проснуться, когда тебе признаются в любви, тем более Бакуго, который даже во сне вечно орёт что-то на подобие «грёбаный деку как же ты заебал» (из-за этого Тодороки стал спать не так чутко, просыпаясь лишь на звуки своего имени). Шото совершенно не понимал, что с этим делать. Потому что несмотря на то, что Бакуго бесил его зачастую одним своим существованием, да и он не особо разбирался в человеческих чувствах, но что-то ему подсказывало — если он будет издеваться сейчас, Бакуго не просто разозлится, будет хуже. Когда Бакуго спросил, спит ли он, у Тодороки духу не хватило ему ответить. К тому же он н е з н, а л, что ему ответить. Впервые ему хотелось рыдать от отчаяния.

***

— Вернись, и тогда мы проведём оставшееся время вместе. Шото смотрит так, как если бы его отец встал перед ним на колени и просил прощения за всё. Но будто бы с радостью и надеждой в глазах. — Вернусь. Обещаю. И Бакуго мечтает оказаться в дешёвой мелодраме, где никто не умрёт и они будут жить долго и счастливо. Где Тодороки был сейчас уверен в своих словах, а не с болью отвернулся и побежал за Киришимой. Но жизнь намного интересней мелодрам.

***

Врагов было много, чертовски много, везде были разбросаны мощнейшие мины, и впервые в жизни Тодороки почувствовал в себе частичку Бакуго — ему хотелось орать, громить и материться. Потому что они оказались в эпицентре пиздеца. Неизвестно было, куда ступать, чтобы не умереть (ведь у чёртовых злодеев ботинки с датчиками, на которые бомбы не реагируют). К ним уже подходили три злодея — один с двумя пистолетами, другой — способный поджечь пол так, чтобы огонь ранил только тех, кого он хочет ранить, а третий почему-то с огромной косой. Тодороки думал, что третий ему просто видится, и это Смерть, что пришла за ними. — Тодороки, как думаешь, мины реагируют на лёд? Киришима паниковал, но хорошо держался, пытаясь выглядеть спокойным. — Не знаю. Но не двигаясь мы точно погибнем. — Знаешь, я начал верить в господа бога. Тодороки вздохнул. У Бога явно тяжёлая близорукость, если он позволяет твориться всему этому пиздецу. — Тогда молись ему, чтобы мы сейчас не взлетели в воздух.

***

Спустя сутки после ухода Тодороки они идут чистить недавнее поле боя в поисках трупов. Бакуго это не любит, поэтому уходит сидеть на стену какого-то развалившегося дома. Иида уже давно смирился с этим — не дай бог взорвёт что от злости, лучше пусть не мешает. Странно, дом вроде бы был цел. Бакуго подходит к стене рядом с небольшим обрывом, явно эпицентром взрыва, и оглядывает его. И замирает на месте, смотря в щель глазами такими пустыми. Такими же пустыми, как глаза мёртвого Тодороки Шото.

***

Тодороки создаёт ледяной купол. Бог сегодня явно был глух к молитвам. Потому что он чувствует охуеть какую силу взрыва и со всей силы ударяется обо что-то твёрдое. Если бы он знал основы медицины, то мог бы с уверенностью заявить, что у него перелом нескольких рёбер. Но думать он не мог. Когда ты оглушен, кровь льётся в глаза, кровь льётся изо рта, кровь льётся о т о в с ю д у, думать сложновато. Взрываются по цепочке остальные мины, и его швыряет по всему зданию. В итоге Тодороки лежит на земле под огромным обломком, смотрит на небо и понимает, что это конец. Нет сил не то что двигаться (а толку, если все конечности переломаны), он даже дышать не может, а ощущение, что в организме крови почти нет, становится только сильнее — Прости меня, Бакуго. Не проведём.