Три раза

Донхёк мало интересовался мнением Марка, когда отбирал у того сигарету впервые, чтобы затянуться горьким, выедающим глаза и заполняющим легкие дымом. Организм такому повороту воспротивился, и Донхёк зашелся кашлем. Голова слегка, но малоприятно закружилась, непроизвольно навернулись слёзы – все ощущалось болезненно реально. Марк не возражал особо, и смотрел на этот спектакль одного актёра пьяным, подернутым дымом взглядом, впитывая зрительно лишь цветные пятна: отблески неоновых вывесок в лужах оставались на сетчатке размытыми силуэтами, декорациями для почти неземного видения с ледяными руками, вытиравшего глаза рукавом джинсовки из сэконд-хэнда напротив вокзала, которая размеров на десять больше нужного. Конечно, потеря ориентиров. Это нормально для таких вот – застрявших в снах, потерянных… ух, было же какое-то мудрёное слово для таких! Донхёк кинул сигарету на грязный асфальт подворотни, куда, казалось, со всего центра тащили мусорные пакеты. Притёр тлеющую бумажно-табачную конструкцию носком ярко-красного с черным кроссовка. Прислушался к гулу машин и топоту ног – шуму вечерних улиц безразличного разноцветного города серых лиц. Слово вертелось буквально на кончике языка, но стоило чуть нагнать его, протянуть руку, силясь ухватить за хвост, как оно вместе со смыслом и смехом растворялось в гудках и ругани нетерпеливых таксистов. Здесь было не место и не время для разговора, но Донхёку было неуютно без жужжащих пчелами одиноких слов, поэтому он лишь безэмоционально, сухо от кашля и едкого дыма, бросил их вслед за окурком, будто обращаясь к пустоте: - Плохо кончишь. – Получилось чуть суше, чуть более хрипло, чем обычно, но так даже лучше. Возможно, Марк не услышит и слова взаправду канут в режущем визге тормозов и грохоте столкновения, исчезнут в мокром асфальте. Марка будто облили ледяным дождем, месячную норму осадков за раз скинули на голову. Он вынырнул из липкого нервозного полусна, увидев под занавесом дыма сначала оранжево-красные кирпичные стены, залитые дождем, тоннами ярких красок бездарных граффити и неровным дрожащим светом вывесок. Мгновенно оказался в самом эпицентре реальности, со всем её шумом, паникующими воплями прохожих, воем сирен реанимации. Дернувшись, будто стряхивая неприятное наваждение, Марк вернул взгляд к Донхёку – тот тёр своими невыносимо ледяными и неприличными пальцами шею. Жест неловкости, господи, это не человек – открытая книга. - Все мы там будем. – Пространно выдохнул Марк минуты через две неуютного молчания и ужом скользнул, кутаясь в черное пальто, за угол – на встречу толпе прохожих, собравшихся вокруг аварии, будто это могло чем-то помочь погибшим. Донхёк выбежал следом, но в тысяче одинаковых лиц не смог отыскать то одно, что опять скрылось от него за воротом, сшитым не иначе как из плаща госпожи Смерти. Донхёк совершенно не интересовался мнением Марка, когда снова отбирал у него сигарету позади забегаловки с всемирно известным названием, чтобы сразу растоптать ярко-желтыми кедами, стереть об асфальт ещё до того, как её прикурили. Дождя давно не было и дорожное покрытие плавилось под палящим летним солнцем, близлежащая мусорка благоухала далеко не цветами легендарных висячих садов Семирамиды, а чем-то вроде раффлезии Арнольди и дуриана одновременно. Редкие проносящиеся мимо автомобили шарма ситуации не добавляли, принося лишь раздражающее жужжание шума, но Донхёк был настроен решительно и твердо, потому подошел ещё на шаг ближе к Марку, хотя казалось бы – дальше только сам Марк, и ухватил его обеими руками под челюстью. Прислонился лбом к его лбу. Коснулся его носа самым кончиком своего. - Хватит бегать. Да Марк бы и не бегал. Никогда бы больше не бегал: утонул в глазах цвета темного шоколада прямиком из Бельгии, задохнулся запахом бананового молока и печенья, которыми почему-то так уютно и по-домашнему пах Ли, мать его, Донхёк, захлебнулся отвратительно сладким и холодящим ментоловым бальзамом для губ вместо опостылевшего ароматизатора в кнопке сигарет. Марк вообще ни разу в жизни не задумывался, что и зачем он делает – просто делал. И когда испугался, что Донхёк вот так близко, так рядом, буквально руками в душу влезает – сбежал, позорно поджав хвост кинул белым флагом в сторону не врага, но союзника и исчез: сначала в предрассветном тумане, затем, когда его догнали впервые – в лицах прохожих, потом – в колко-ледяном ветре метели, а теперь прятаться стало негде. Вокруг кроме окраины города на подступах к аэропорту – целое поле бело-желтых ромашек, розового клевера с тремя листками и реденьких низеньких деревьев непонятных пород. Марк подвинулся ближе, вплотную прильнув к Донхёку и шепотом на выдохе отвечая короткое «хорошо», покорно закрыл глаза, отдаваясь на милость победителя в этих догонялках, примыкая губами к губам в неловком, странном и не самом романтичном поцелуе под веселое улюлюканье подростков из выезжавшего в парковки минивэна. Вновь заметив Марка с сигаретами, Донхёк не поинтересовался его мнением, отобрав и едва не смяв сразу всю ярко-красную пачку прежде, чем заметил, что она не распакована и блестит под светом лампы шумно шуршащим полиэтиленом. - Для твоих оральных рефлексов есть лучшее применение. – Донхёк прислонился к остывшим после жаркого дня перилам балкона боком, так, чтобы смотреть на сгорбившегося Марка. Тот будто вернулся в амплуа Марк-год-назад, когда его точила депрессия и поедала деперсонализация: муть пьяного дыма перед взглядом, скользившим по пустоте улицы, едва ли задерживаясь на одиноких, редких фигурах, спешивших укрыться дома от нервного мертвого уличного освещения. Услышав голос, Марк прозрел мгновенно, удивленными, но ожившими глазами уставившись на Донхёка. Тот, растянув губы в улыбке, по яркости как миллиарды звезд, но с подлостью лисы, ткнул пальцем себе в грудь. Марк заулыбался так же. - Предлагаешь вместо сигарет делать тебе минет с заглотом? - Ну, как вариант.