Я буду целовать твои открытые раны

— Я очень устала, — выдыхаю я, в конце концов, — Мне это все так надоело, ты бы знал. Да ты, наверное, и знаешь, и… В любом случае, я больше не хочу, не могу терпеть. Можешь сколько угодно злиться на меня за то, что я сейчас сделаю. Долю мгновения поколебавшись, я встаю на носочки и, вцепившись в ворот его куртки, целую его. Он тут же прижимает меня к себе, и буквально через секунду уже почти что вдавливает в стену своим телом, углубляя поцелуй до предела. Мне начинает казаться, что я задыхаюсь; не то от нехватки воздуха, не то от нахлынувших чувств. Наконец, он разрывает поцелуй, но не отстраняется; горячо дышит мне в губы, уткнувшись своим лбом в мой. — Гэв, — шепчу я, тяжело дыша, — Я… — Молчи, — выдыхает он, и я чувствую, как он хмурится, — Молчи, прошу. Его чуть колючая щека соприкасается с моей скулой на короткое мгновение; я чувствую, как он утыкается носом мне куда-то в тонкую кожу за ухом и глубоко, но как-то совершенно успокоенно вздыхает, щекоча теплым дыханием шею. Я зарываюсь лицом в его футболку и закрываю глаза, под моей ладошкой быстро стучит его сердце, и мне вдруг кажется, будто мы никогда не станем ближе друг к другу, чем в этот момент. Должно быть, объятья — это отчаянная попытка запихнуть кого-то в свое сердце. — Иди домой. Я приду пораньше. Дождись меня, — шепчет он и сжимает в объятьях еще сильнее, — Ради всего святого, только дождись… Теперь он боится. Боится, что вернется к себе домой и обнаружит, что я ушла. Наконец, он слегка отстраняется и заглядывает мне в глаза, положив ладонь мне на скулу. Я не то, что шелохнуться — вздохнуть боюсь, лишь бы не спугнуть этот волшебный момент, когда в глазах Рида на пару мгновений показывается вдруг та самая нежность, честь которой так рьяно защищает Коннор. Моего лба мягко, еле ощутимо касаются прохладные губы, и я чувствую, как тепло разливается по всему телу. Из кухни я выхожу с ликующей улыбкой победительницы. Проходя мимо столов, замечаю, как за одним из них сидят Хэнк и Коннор и неотрывно глядят на меня; Хэнк подмигивает и показывает большие пальцы, Коннор слегка улыбается и кивает — должно быть, они все видели. Я тоже киваю и улыбаюсь им в ответ — пожалуй, впервые по-настоящему искренне за несколько долгих дней. Как банально — но над городом вышло солнце. Мягко лижет лучами лицо, норовя попасть в глаза, и я даже не прикрываюсь, лишь жмурюсь, подставляясь еще сильнее и вдыхая свежий — как редко в центре города он бывает свежим! — ветерок. Я улыбаюсь; я чувствую себя последней идиоткой, но я улыбаюсь, мне кажется, будто меня давит в теплых объятьях весь мир. Как давно я была так пьяна одухотворенностью? Утро позднее, но машин на дорогах не так много. Я шагаю по еще даже не до конца просохшему от ночных дождей тротуару. Я пересекаю дорогу, ступаю по расчерченному асфальту и вдруг тону. Я думаю о полосах. Думаю о лошадках-зебрах, скачущих в прериях. Я делаю осторожный шаг и мягко переступаю через полоску. Полосы, полосы. Я поднимаю голову и ищу глазами источник надрывного звука, доносящегося далеко-далеко, быть может, вообще в сотнях миль, или в нескольких метрах. Я вижу яркую вспышку — блик солнца на чем-то гладком. Я вижу два несущихся на меня светящихся диких глаза. Две фары. Подготовка к эвакуации. Отчет начать. Пять. Я — на дне глубокого синего моря. Пространство вокруг меня мягко колышется и сливается в одно большое пятно. Мягкий прозрачный туман, застилающий мир. Кажется, что если закроешь глаза — тут же растворишься, словно тебя никогда и не было. Кажется, будто меня и так никогда и не было, и все это — громадная галлюцинация прямиком из небытия. Меня уносит волнами куда-то прочь от горизонта, и все, что я чувствую, это еле ощутимый поцелуй прохладного ветерка, струящийся по моей щеке. Мир вокруг растворяется. Я слышу, как оглушительно громко стучит мое сердце. Четыре. Гэвин Рид. Гэвин Рид тепло обнимает меня на кухне и чувствует, как раны внутри него затягиваются, и не остается даже шрама — их у него и так, пожалуй, достаточно. Гэвин Рид отправляет меня домой и представляет, как приятно пройдет вечер, представляет мягкий приглушенный свет, разговоры вполголоса и смех — тихий, но пробирающий до самого сердца, и еще, быть может, какой-нибудь глупый фильм на фоне, просто для атмосферы, просто чтобы заполнить холодный дом теплом еще сильнее. Гэвину Риду кажется, что что-то внутри него расцветает, что-то приятное и гладкое; он упрекает себя в этой отвратительной сентиментальности, но поделать ничего не может и сдержать глупую улыбку тоже не может. Гэвин Рид по-настоящему живет. Три. Гэвину Риду звонят. Гэвину Риду говорят, что я его не дождалась. Гэвин Рид скорее умрет, чем поверит. Поверит прежде, чем увидит своими глазами. Гэвин Рид скорее умрет, чем поверит, даже увидев собственными глазами. Упрямый, упрямый. Гэвин Рид не может смотреть, но смотрит до бесконечности, не сводит глаз с асфальта, не сводит глаз с того, что осталось от него самого, и, кажется, забывает дышать. Растерзанность. Отрешенность. Пустота. Цикличность жизни и смерти. Застывший вздох. Пустой взгляд — его или не его? Он мог бы сказать миллионы слов, фраз и выражений, но он не станет. Он будет молчать, когда на асфальт опустится белая простыня, так похожая на первый снег. Он будет молчать, когда комья земли застучат по гладкому полированному дереву, снова и снова, снова и снова. Он будет молчать, когда его будут сочувственно хлопать по плечу люди, которых он, в общем-то, на дух не переносит и не переносил никогда. Он будет молчать, когда до скончания веков его будут преследовать по-подлому жалостливые взгляды в спину. Он не произнесет ни звука. Потому что ничто не опишет его состояние лучше, чем оглушающее пустое молчание. Гэвин Рид не видит, Гэвин Рид не слышит, Гэвин Рид не думает, Гэвин Рид не чувствует. Два. Гэвин Рид, Гэвин Рид, Гэвин Рид. Имя, текущее по венам внутри и раздающееся хором с моим сердцебиением. Как быстро сможет оно умолкнуть? В животе гулко бьется стайка бабочек. Внутри — легкость и благоденствие. Что-то в груди щекочет и немного щемит. Кровь отливает от лица. «Разбитое сердце и сломанные кости»? Один. Волна горячего воздуха, неприятно бьющая по лицу. Мир в режиме повышенной резкости. Барабанные перепонки дрогнут от звука. Яркий свет. Сердце останавливается в горле. Застрявший в глотке ужас, прилипший к губам вздох. Ноль. Старт. Удар. Всем покинуть помещение.