Сильный

- Мам? Рыжий ненавидел эти моменты. Моменты предчувствия чего-то ужасного, когда сердце сбивалось на одно мгновение, а потом ухало куда-то в живот. Когда пальцы внезапно крупно вздрагивали, и ты вцеплялся ими в ткань во внутренней стороне кармана штанов, только чтобы на одно мгновение отвлечься. Мо до дрожи ненавидел, но смиренно ждал таких моментов, как на пороховой бочке, потому что у него в жизни всегда было мало хорошего, и ждать плохого было привычней и надежней: меньше неожиданностей. Он приказывал себе смириться, повторял как мантру, что дерьмо в жизни случается, и его надо принять, но все равно сжимал в кулак ткань, как маленькие дети сжимают в кулак подол платья матери в надежде, что их успокоят. - Мам, что? – голос хриплый и слабый, как у пятилетнего ребенка, и это неожиданно разозлило. Он ведь обещал быть сильным, так почему сейчас его ведет, как сопливую девицу? Рыжая, совсем как он, худая женщина напротив скукожилась, словно попыталась сложиться пополам, устало улыбнулась и слабо передернула костлявыми плечами – за последние несколько недель она сильно похудела. Сказывалась вторая – дополнительная, - подработка в больнице. Теперь она уходила в пять утра, а возвращалась в двенадцать ночи, и это был еще один повод для Шаня чувствовать себя слабым и совершенно бесполезным. Ткань внутри штанов натянулась, затрещав. - Стресс, сказали, - коротко выдохнула она почти шепотом, улыбаясь уголками губ виновато и по-детски растерянно. – Вторая стадия. В эту ночь Мо не заснул, бездумно пялясь в блеклый потолок с мелкими трещинками под аккомпанемент жужжания телефона, к которому так ни разу не притронулся. Утром встал, натянул одежду, весь деревянный и заторможенный, даже выдавил слабую улыбку бледной матери, которая тоже не спала, коротко обнял и, подхватив рюкзак, аккуратно прикрыл за собой входную дверь, вместе с тем захлопывая внутри что-то очень хрупкое и теплое, даже солнечное. Это начало тлеть угольками в нем с приходом парочки Цзяня и Чжаня и придурка Хэ с его белозубой улыбкой, а теперь погасло под волной окатившей его ледяной волны реальности. Теперь он снова должен был полагаться сам на себя. Теперь он снова должен был сражаться. Он так устал. Шел вдоль шумной улицы, глядя на свои кеды, а внутри все дрожало и звенело в такт шагам. Болело-болело-болело, мешало думать, путалось в сознании и не давало вдохнуть совершенно, сдавливало ребра, трещало в судорожно сведенных в кармане пальцев, как будто он прямо сейчас стоял над бездной, чувствуя опаляющий щеки жар колышущийся и лопающейся пузырями лавы, готовый в любой момент упасть вниз, стоит лишь легкому дуновению-прикосновению подтолкнуть его. Почему? Почему-почему-почему сейчас, когда все только стало налаживаться? В школу он не пошел. Рыскал по городу, как дворняга, в ужасе потерявшая свое место, метался от одного здания к другому, цепко выхватывая взглядом объявления о работе, и бежал все быстрее от раздирающего чувства приближающегося конца. Что-то омерзительно воняющее тухлой рыбой и ржавчиной дышало ему в спину, шевелило волоски на загривке, гнало в подворотни, в темные углы, куда можно было забиться от реальности и отдохнуть. Хоть немного. Он просто хотел отдохнуть. Телефон в кармане куртки захлебывался собственным вибрированием так часто, что хотелось разъебать его о ближайшую стену. Так как смены у него сегодня не было, домой он вернулся рано – часов в восемь, взмыленный и напряженный. С кухни остро пахло мясом и овощной подливой, забивало ноздри ароматом специй и масла. Его тошнило. Нетерпеливо скинув кеды куда-то в угол, он дал о себе знать коротким приветствием и понесся в свою комнату как можно скорее, прочь от сгустившейся в воздухе безысходности. Его не вывернуло, но комок тошноты, вплавившись в стенки горла, так и остался там. Он привычно пялился в потолок, сжав подушку ногами, когда телефон коротко булькнул, извещая о пришедшей смс, и, подождав несколько мгновений, снова затарахтел. Пальцы дрожали, когда он слепо нажимал на вызов. - Чего тебе? – выцедил он, догадываясь, кто мог позвонить в такое позднее время. На короткое время по другую сторону линии висела вакуумная тишина. Рыжий уже собирался сбросить, когда ему сухо отчеканили: - Ты видел, сколько раз я тебе звонил? - Да, блять, я видел, - выплюнул раздраженно Мо, дергая ногой. - Тебе писал Цзянь, почти устроил истерику, - голос Хэ Тяня был холодным и тяжелым. Таким начальники прижимают провинившихся подчиненных к ковру. – Где ты шлялся весь день? - Тебе какая разница? – выпустил одну из внутренних бомб наружу, в трубку, взорвавшуюся ядовитой желчью. – Шлялся и шлялся. Че ты ко мне прикопался? На том конце провода молчали. И молчание было напряженным и отчужденным. Рыжий хотел, чтобы его оставили в покое: ему надо было взять себя в руки, ему надо было вновь собрать развалившееся в надежде на счастливый конец, который, казалось, недавно маячил перед носом, «я» в единое целое. Ему снова надо было стать сильным, потому что нахер он никому не сдался со своими проблемами. - У тебя все? – нетерпеливо рыкнул он, продолжая дергать ногой. – Я спать хочу. И судорожно выдохнул, когда Хэ, чем-то зашуршав в трубке, бросил короткое «все» и сбросил. «Так будет лучше», - думал Мо. – «Так будет правильно». Заснул в эту ночь он всего на пару часов, в остальное время наблюдая на потолке и стенах за неровными зигзагами света фар проезжающих редких машин. Утро началось с укоризненного тусклого взгляда матери, сообщающего ему о том, что она-таки получила звонок от настырного учителя, поинтересовавшегося об отсутствии ученика. Мать была упрямой, поэтому, чмокнув ее в сухую, шелушащуюся щеку, Рыжий поплелся в школу. Глаза, красные от недосыпа, болели в уголках, будто песок в них насыпали, голова шла кругом, тело ныло и выворачивало, так что хотелось сломать все кости и переставить их по-новому. Мысли в голове лихорадочно бились друг о друга, не сформировываясь во что-то осознанное, четкое, но хаотично сливаясь в одну тягучую смесь. Только одна билась в такт пульсу: надо забирать документы. Он пока не знал, как – может, попросить помощи у мудака Ли, - но твердо был уверен, что времени на уроки у него теперь не будет. Лечение стоит, как целое сраное состояние, а вчера он приметил несколько неплохих вариантов подработки. Ночью. Удобно будет совмещать с двойной сменой в кафе. Ему надо было что-то делать. Делать как можно быстрее, чтобы немного угомонить больно громыхающее как при тахикардии сердце, чтобы отойти от бездны. Чтобы не завыть, потому что у него наконец-то появились друзья, что придурок Тянь перестал мстительно тыкать в ребра и набивать морду, и теперь вечно таскал ему бургеры, ерошил волосы, шептал на ухо всякие остроты, обжигая горящую кожу горячим дыханием и водил в питомник, где они вместе кормили собак. Хэ Тянь заприметил себе золотистого шумного ретривера. Ретривера. Мо тогда ему со скупым смешком сообщил, что тот обгрызет его диван. Тянь тогда впервые сказал, что у него красивая улыбка. Блять. Бездна под ним задрожала, загудела. Под ногами поползли мелкие трещины, несколько камушков, ударившись друг о друга, как четки, упали туда, в жадно лижущую огнем стенки лаву. Ноги подкосились. До носа донесся запах ржавчины и тухлой рыбы. Как же он временами ненавидел болото собственной жизни. Рыжий смог проскользнуть незаметной тенью через двор, нахохлившись и накрывшись толстым панцирем отчуждения и мрачной злобы. Так легче. Так лучше. Лучше быть одному. Он привык справляться со всем сам. Краем глаза заприметив вдалеке знакомую парочку белобрысых, он торопливо отскочил вправо, куда-то за угол школы, в тень голых деревьев. Не сейчас, думал он, только не сейчас. Не сегодня. Потом. Осень в этот раз выдалась на удивление мокрой и мрачной. Пожеванные скукоженные листья валялись кучами вдоль бордюров, черный асфальт был влажным от дождя, а по баскетбольному полю и дорожкам стлалась пелена дымки с мелкой изморосью. Застывшая серость. Он поправил лямку рюкзака, ломая в себе желание остаться здесь, и, мрачно зыркнув на проходящего невдалеке любопытного младшеклассника, который от неожиданности растерянно шарахнулся в сторону, сделал шаг наружу, назад в реальность. Успел только хватануть ртом воздух, когда стальная удавка на шее потянула его назад. Кто-то, кто втащил его назад за ворот за угол, вжал – вбросил, - в ледяной скользкий камень стены и прижал своим крепким горячим телом. - Ну привет, малыш Мо. В груди все задрожало, натянулось и завибрировало, обжигая. Его маленький внутренний пес, тощий и страшный, распахнув черные от ужаса глаза, захлёбывающееся завыл и забился в угол, как щенок. - Отпусти, - выплюнул Рыжий, вжавшись в стену полностью, не дыша от сводившего его с ума гнева. Невидяще уставился под ноги, на дорогие кеды с чистыми носами. Его собственная обувь была грязной, старой, с пятнами на подошве и желтыми шнурками. Желал одного. Пусть отстанет сейчас, уйдет в свой идеальный мир шика и белозубых улыбок моделей. Пусть оставит в покое с его личным дерьмом и не будет лезть своими длинными пальцами в душу. Уйдет-уйдет-уйдет. Кусок около его ног обвалился в бездну. Жар лизнул мыски. - Какое неласковое приветствие, малыш Мо. Разве я не учил тебя здороваться? – яд в бархатистом голосе обволакивал, как туман. На макушку шлепнулась первая капля дождя. - Отвали от меня, придурок. Отвали, - горячечно зашипел Рыжий, вдавливаясь в стену так, что спинка джемпера стала сырой. Ему нужно было оказаться как можно дальше от этого места, как можно дальше от этих людей, как можно дальше от жара навалившегося тела и запаха дорогого одеколона. – Как же ты меня, блять, достал. Чего тебе надо, мудак? Никто не развлекает? Глаза Хэ Тяня, темные, страшные из-под нависшей челки, смотрели неотрывно, немигающе, словно считывали все информацию, сдирали шипы, слои масок, пробирались в самое нутро, во всю дурно пахнущую черноту. Скулы сводило от тошноты. Ему надо быть сильным. Капля скользнула по лбу, очертила дорожку по переносице, носу, оставляя влажный след. По крыше глухо стукнуло. - Че ты пялишься? Смотреть больше не на что? – он выбросил наружу, на Хэ Тяня, как на любимую мишень, очередную бомбу, плюнувшую злостью и ненавистью. У него много таких было. Целая душа. Хэ Тянь не отвечал. Оперся обеими руками о стену по обе стороны от его головы, навис, как скала, и смотрел. Только уголок губ дернулся вниз. И лицо у него было бледное, как у мертвеца, и круги черные под глазами. Бездна выла, чернота вокруг шептала и смеялась, запах обволакивал, ослеплял, забивал ноздри так, что невозможно было вдохнуть. Один шаг. Сухие бледные губы напротив, до этого сжатые в тонкую полоску, разлепились. - Что случилось? Дождь забарабанил по крыше. Где-то далеко, не в этом мире, кажется, послышались громкие взволнованные крики прячущихся в школе учеников. Прямые струи ливня забили в макушку, по плечам и лицу, скользнули за шиворот, намочили одежду, которая сразу противным комом прилипла к коже. Заколотило. - Ничего не случилось. Отъебись от меня, пожалуйста, - последнее слово он просипел на выдохе, чувствуя, что задыхается, а горячая волна чего-то болезненного внутри все напирала. Прошибала с ног до головы тягучей лавой. Она была внутри него, эта бездна – черная и большая. Воняла и расходилась трещинами под ногами, лизала щиколотки. Просто закрыть глаза, выдохнуть и нырнуть вниз. Он так устал. Ему надо быть сильным. - Придурок. Рыжий сразу не понял, что случилось. Просто неожиданно резко кто-то вцепился в него и поволок, безвольного и очумелого, назад, подальше от грохочущего ада и прошибающего запаха тухлой рыбы и ржавчины. Потянул сильно, со злобным отчаянием, залепил пощечину и швырнул, как ободранного кота, назад в дождь, в пронзительный холод, от которого все тело покрылось мурашками и задрожал подбородок. В объятия. Хэ Тянь, придвинувшись вплотную, вторгшись нагло и бесцеремонно в личное пространство, обнимал всем телом. Сжимал в объятиях крепко, придерживая ладонью за затылок одной рукой, а другой ласково гладя по лопаткам, как дикого зверя, которого надо было успокоить. Мо, оглохший от неожиданности, внезапно, сквозь грохот ливня услышал тихий, на грани слышимости, сбивчивый шепот: «Все будет хорошо, Шань. Мы справимся. Мы справимся». И мокрые теплые губы на собственном виске. …И Рыжего вдруг резко отпустило, впервые за несколько дней, - а, может, впервые за несколько лет, - как волна схлынула: он беззвучно засмеялся, кривя рот в некрасивом оскале, содрогаясь всем телом, как в припадке, далекий ко всему, сосредоточенный только на вытекающей, как гной из раны, черноте. Вместе с воздухом выплевывал из себя всю дерущую боль, копившееся пружинистое напряжение и ревущего от ужаса дикого пса. Часто и глубоко дышал, втягивая в себя морозную свежесть. Пальцы, слабо разгибаясь, вцепились в мокрую ткань на спине Тяня, как в спасательный круг. Рыжий позволил прикрыть себе глаза и осторожно ткнуться лбом в крепкое плечо. Он наконец-то мог отдохнуть. Он сильный.