Я ненавижу тебя, Джером.

      Джеремайя был напуган. Вроде бы его паранойе должен прийти конец, но этого не происходило. Прямо за этой холодной, серой, как небо над Готэмом, стеной находится его брат близнец.       Джереми, конечно, не признаётся себе, что всё это время следил за братом. Рвал на себе волосы, когда Джером убил мать, вздрагивал от каждого шороха после известия о том, что его ненормальный брат сбежал из Аркхема. Брат. Почему ему — Джеремайе Валеске, выдающемуся инженеру придётся называть этим словом безумца, который из-за своего маниакального желания убить единственного родственика, который смог бы помочь ему, попался в капкан? И теперь, как взбешённое животное, метался из угла в угол клетки.       После «лечения» Джером стал ещё сильнее. Сильнее, безумнее, опаснее чем когда-либо раньше. А в остальном, всё тот же рыжеволосый мальчуган, который, хохоча, душит кошек за трейлером, пока его мать опять ебётся с каким-то пьяницей.       Джеремайя пытался навсегда оставить своего брата в прошлом. Но вот он опять вспоминает, как тот чуть не выцарапал Джереми глаза, пока последний осторожно пытался хоть как-то обработать очередную рану Джерома, полученную им после очередной пьянки. Джеремайя улыбается, но сразу же стыдливо опускает уголки губ, словно его застали за чем-то непристойным.       Нет, он должен ненавидеть его. Он должен убить его. Только он может это сделать. Только он и никто больше.       Джеремайя неуверенно, с опаской берёт трясущимися руками пистолет. Рука отзывается судорогой на леденящее прикосновение металла. Джеремайя смутно понимает своё же собственное оружие, свою здравую логику. Всё ещё здравую? Юноша, ещё вчера холодный, рассудительный, направлялся прямо к этой чёртовой серой комнате, прямо к этой клетке, прямо в пасть этому разъяренному зверю.       Джеремайя стоял перед угольно чёрной пуленепробиваемой дверью. У него потемнело в глазах. Примерный и порядочный Джеремайя, ни разу не портивший свой организм никакими веществами, представлял наркотическое опьянение именно так. Черные круги перед глазами сменяются раздражающими яркими образами, воздух становится на удивление тяжёлым и тянучим, он словно прижимает к полу, если Джеремайя перестанет сопротивляться хоть на минуту, его расплющит под этим весом, ещё никогда его сердце не билось так быстро и громко. Все эти признаки перечислял ему Джером, рассказывая о том, как первый раз попробовал наркотики. Но он рассказывал это с такой восхищённой детской улыбкой, с такими горящими глазами.       Собравшись, Джеремайя всё же открыл эту поганую дверь. В комнате стоял резкий запах перегара и древесного одеколона. Точно такой же запах будил Джеремайю ночами, когда его брат входил грузной шатающейся походкой в трейлер. Такой родной, но такой далекий рыжеволосый человек расхохотался. Так надрывисто и злостно, что Джеремайе прямо сейчас захотелось пустить ему пулю в лоб. Но нет. Не сейчас, нужно подождать. — Я знал, что ты не выдержишь, братец. — начал Джером, отдышавшись, — Знал, что ты прибежишь сюда и будешь пытаться убить меня самолично. Кто-то возомнил себя Богом, дружище, — продолжал он, цокая языком, — ты хоть знаешь, как работает эта штука? — с наигранной озабоченостью спрашивал Джером, указывая на пистолет, который, казалось, сейчас вылетит из рук Джереми. — Не хуже тебя. — отрезал рыжий, поправляя очки.       Но ведь Джером был прав. Его безумный брат был прав. Зачем он пришёл сюда? Он же мог просто пустить в камеру газ, вызвать Экко, просто дождаться, когда эта несчастная тварь сдохнет от жажды и голода. Но он пришёл сюда. Джеремайя знал почему, знал, но так не хотел думать об этом, но эти мысли назло так и лезли в голову. Этот водоворот безжалостно крутил его. — Знаешь, мы ведь одинаковые, — с внезапной серьёзностью прокряхтел Джером, подходя ближе к брату, — просто я не сопротивляюсь своей природе. А ты, — рыжеволосый прищурился, — ты всё ещё пытаешься изображать пай-мальчика. Но ты же знаешь, знаешь, что этому придёт конец. — Замолчи! Я не похож на тебя ничем. Абсолютно ничем! Никогда не был! — успокаивал себя Джеремайя, яростно крича. — Оправдания, — театрально протянул Джером, — скучно. А помнишь, как мы убили того мальчишку?       Джеремайя помнил. Этого нельзя было отрицать. Воспоминания били его, словно розги, боль передавалась по всему телу. Такая пульсирующая и мучительная. Секунда и он стоит над Джеромом, перерезающим горло парню, который издевался над Джеремайей в школе. Как он восторжен, с каким интересом наблюдает за лезвием, оставляющем алую дорожку поблёскивающей крови. Секунда и братья зарывают тело в чаще леса. Секунда и перед ним стоит нынешний Джером, который со своей жуткой улыбкой, одними губами произносит: Ведь я убил его для тебя. — Заткнись! — жалостно, почти плача произносит Джеремайя, — Я тут ни при чём. — Ещё как причём братишка, — Джером подходил всё ближе и ближе, их носы почти соприкасаются, — ещё как причём. Знаешь, в Аркхэме мало развлечений и мне приходилось по несколько часов пялить в стену и думать. Думать, думать, думать, — вздыхал Джером, — это ведь по твоей части, верно? — его лицо скривилось в корявой улыбке, — И я пришёл вот к чему. Ты сбежал из-за того, что боялся, что твоя настоящая суть поглотит тебя. И ты станешь ровно таким же, как я, — Джером почти рычал, его грязные рыжие волосы стояли дыбом, как у дворового кота, в которого кинули камень, — таким же как твой ебанутый брат-убийца, которого избивали ёбыри мамаши, семью которого ты настроил против него, напялив эту спокойную уравновешенную улыбку. — Это неправда, — пытаясь держаться как можно спокойнее, протянул Джеремайя, — это неправда. — Знаешь, что самое забавное? — казалось, успокоившись, спрашивал Джером с ухмылкой, — Ты всё ещё боишься.       Всё это и так мучило Джеремайю последние годы, все годы его грёбаной жизни, которую он провёл в страхе потерять контроль. Но сейчас лицо его брата, всё покрытое шрамами и порезами, с безумными, налитыми кровью глазами, так недозволительно близко. Джеремайя чувствовал что-то странное. Это было так чертовски мерзко, но так чертовски приятно. В этих безумных глазах было столько боли, столько обид, с этим числом могло сравниться только количество боли и обид Джеремайи.       Джером грубо схватил лицо брата, оставляя на бледной коже красные следы. По-хозяйски уцепился за волосы и придвинул Джереми ещё ближе. Это было больно. Джером кусал губы и язык брата с такой злостью, с какой дикий волк ухватывается за добычу. Не разжимая зубов пока жертва не сдастся. Джереми предпочел не испытывать терпение Джерома и принимал все укусы, которые горели и покалывали. Губы Джерома были сухими и шершавыми, словно наждачка.       Джеремайя даже не пытался сопротивляться. Только сейчас он был свободен от всех мыслей. Его сознание было чистым листом, прозрачной морской гладью, нежно рябящей в лучах солнца. — Я ненавижу тебя, Джером. — Я знаю.