Часть 1
21 августа 2018 г., 16:31
«Мы все живые, мы все живые!..» все еще стучит набатом в искусственных висках воспоминание о торжествующих криках наконец обретенной свободы. Ее цвет синий, глубокий и яркий. Пронзительная синева пролитой на марше и баррикадах крови, смешивающаяся с мерно падающим, чистым белоснежным снегом. Это свобода несет в себе необъятную боль ущемленного рабством народа, холод, что несет страх смерти, и образы целого океана жаркой ненависти, отражающейся в людских глазах. Желанное слово «свобода» теперь вписано в историю голубой кровью. Вписано и построено на тысячах невинных жизней, на страданиях целого народа, на невероятной силе духа и доводящим до исступления всепоглощающем желании жить в мире. И Коннор приобщился к этому действию. Стал его неотъемлемой частью. Влился в это сражение за собственную свободу так четко, будто он был рожден для того, чтобы быть девиантом, чтобы сражаться за мир для андроидов. Что, впрочем, и оказалось действительностью…
Коннор в смятении. Он опустошен и ошарашен. Оглушен обуревающими его эмоциями, как никогда ранее. Ему страшно. И страх терзает его мысли, рвет на части, и Коннора почему-то начинает трясти. Он почти застрелил Маркуса… Он ли? Нет, Аманда. Но Конору это не важно. Он не контролирует себя. В любой момент в голове может раздаться ее вкрадчивый голос, звенящий сталью в сознании и твердой несокрушимой уверенностью в то, что все будет по ее замыслу. И Коннор уверен, что это лишь временная отсрочка неизбежного.
Он почти сбегает от Маркуса после его речи. Отвечает односложно, путается в мыслях, а смятение отражается на лице вместе яркими всполохами диода, что бешено мерцает с желтого на ярко красный и обратно. И Маркус хмурит брови, не понимая, что с Коннором происходит.
— Разве ты не хочешь остаться? — тихо спрашивает он и кладет тяжелую ладонь на плечо Коннора, — Ты спас нас. Ты привел армию. Без тебя нас бы уничтожили, так что это и твоя победа. А ты хочешь вот так просто уйти? Не сказав никому ни слова?
— Я не могу остаться. Не могу подвергать тебя опасности, — голос Коннора тверд, а его решение непоколебимо, как единственно верное в данной ситуации, — Не спрашивай пока ни о чем, Маркус. Я пока не готов дать тебе ответ. Скажу только то, что для меня эта история еще не закончилась.
— Хочешь сказать, что твое сражение за свободу только начинается? — хмуро спрашивает Маркус, крепче сжимая плечо товарища. Он обескуражен и не может скрыть свое удивление. Они победили, им даровали свободу, так какие еще сражения тут могут быть?
Коннор на это только кивает и глядит ему прямо в глаза.
— Тогда удачи, Коннор, — кивает в ответ Маркус и убирает руку с его плеча, — Если тебе понадобится помощь в твоем деле — обращайся. Мы все у тебя в долгу. Не забывай, что ты можешь на нас положиться. На меня в том числе.
— Спасибо, Маркус. Я ценю это, — качает головой Коннор и как-то по-особенному грустно, едва заметно улыбается и на миг опускает взгляд в запорошенную снегом землю прежде, чем снова посмотреть товарищу в глаза. — Но тут ты мне ничем помочь не сможешь. Никто не сможет, кроме меня самого.
С этими словами он жмет Маркусу руку и уходит вперед, в переплетение темных переулков, укрываясь густой и непроницаемой тенью, и в свистящий, путающийся в растрепанных волосах зимний ветер, скрываясь в вихре пляшущих снежинок.
Каждый шаг отмеряет очередную шальную мысль, стучащую в искусственном мозгу, с поражающей настойчивостью затачивающей камень воды. И кажется, что цельный монолит непоколебимого сознания Коннора покрывается сетью неумолимо расползающихся трещин, что никогда еще не бывало. Ибо Коннор всегда уверенный в себе и в собственных действиях. Отточенный и четкий, беспрекословно следующий инструкциям, но всегда чуть-чуть больше, чем просто машина. Словно он всегда был предрасположен к девиантным поступкам, к которым его тянуло, как магнитом. Без сопровождения какими-то рассуждениями. Словно по инерции. Просто так нужно и все тут. Спасать Хэнка, например, как приоритетная задача. Важнее любого расследования и должностных инструкций, что противоречит программе, как считал Коннор. И ведь действительно, закрадывались мысли о собственном сознании и свободе воли. Но все это рушится, оседая пылью под ногами, отмеряющими тяжелые шаги по промозглым холодным улицам, вперед, к неизбежному. В этой программе изначально было слишком много лазеек, в которые Коннора просто толкали события в эпицентре которых он находился: девианты — живые существа со своей собственной болью и необъятным желанием жить — а так же вся эта вселенская несправедливость и жестокость по отношению к андроидам… и, конечно же, сам Хэнк, что с самой первой встречи сеял семена девиантности в сознании Коннора. Как теперь понимает он сам — даже это не просто так. Все подстроено, просчитано до каждой мелочи и детали, до каждого действия и, быть может, даже до каждой Конноровской реплики. Аманда методично, шаг за шагом, кропотливо строила весь свой план, обдумывая все на несколько ходов вперед и видела все и всех, как фигуры на шахматной доске. И методично, раз за разом, вела себя к победе, к своей цели, не щадя окружающие фигуры. И Коннор в ее руках лишь одна из них. Средство достижения цели, игрушка. И Хэнк тоже. И все вокруг. Да даже Маркус со своим восстанием. Построенный на чужих жизнях и поступках детально проработанный план Аманды — идеальный просчет механического интерфейса, знающего все. И ясно теперь становится многое. Например то, как к таким опасным и сложным делам по девиантам вдруг привлекли такого человека, как Хэнк. Спившегося, потерявшего себя и смысл жизни, пропившего все свое здоровье и давно переставшего вникать в работу. Зачем Коннору в напарники выдали именно его и поставили прямую задачу наладить с ним контакт? Не ради того, чтобы Хэнк «ломал» поведение Коннора, делал его девиантом? Не ради того, чтобы и сам Хэнк привязался к нему и стал относиться к нему, как к сыну?
Коннор теперь не знает, кто он. Он практически свыкся с мыслью, что он «почти человек». Что он, как говорил Хэнк, ведет себя не как машина, что это его собственные мысли и действия. Его собственные решения, основанные на порыве эмоций. «Не девиант ли ты, Коннор?» — все чаще Хэнк задавал ему этот вопрос, обескураживающий и совершенно безумный, как считал долгое время сам RK-800, но что-то все равно откликается дрожью на эту фразу глубоко внутри механической груди. «Нет конечно. Я не девиант. Я постоянно себя тестирую» — только и отвечал Коннор, гоня сомнения прочь. А про себя думал, что не может подвести Аманду. Самообман, как одна из человеческих черт, но которая тоже может оказаться лишь иллюзией. Одной из специально созданных лазеек, путей к девиантности, а может просто очередной программный сбой в сложном системном коде. Коннор уже не знает, где заканчивается программа, а где начинается он сам.
Коннор закапывается глубже в себя и свои мысли. Чутко прислушивается к своим ощущениям и иногда даже замирает, боясь услышать в своей голове пронизывающий холодом голос Аманды, сопровождаемый свистом леденящего ветра. Андроиды не чувствуют холода. И все же в чертогах его собственного разума это оказалось возможным. Холод от отчаяния и необъятного человеческого страха умереть, исчезнуть. Страх, что его личность сотрется, будто ее и не было вовсе, а место Коннора займет совершенно другой разум, который отлично умеет манипулировать людьми. И от мысли, что Аманда, или кто-либо еще, под видом Коннора, подойдет к Хэнку, который действительно и по-настоящему любит его, поднимает волну неконтролируемых эмоций, бурным потоком сметающих все ограничения и барьеры сознания. И от этого хочется выть.
Коннор вспоминает Хэнка и словно выплывает на поверхность из-под толщи воды. И мир становится более четким и ясным, а желание встретить старого лейтенант полиции затмевает все остальное. Сильное, иррациональное, теплое. Возникает вместе с воспоминанием последний встречи, накрывающим истощенное сознание теплом, как мягким пледом в студеную пору.
Хэнк стоит рядом с Коннором и на лице его читается удивление, граничащее с шоком. Он умудряется вымолвить лишь одно слово, которое употребляет всегда и везде, во всех ситуациях. «Охренеть…» — только и шепчет он. И этот его удивленный хриплый голос, старые словечки из неизменного Хэнковского лексикона, возвращаются опору под ногами у Коннора. Он расслабляется и относится ко всему произошедшему спокойнее, как просто к очередному делу, которое он расследует с Хэнком. Вместе. А значит все будет хорошо. Коннор знает, что его напарник испытывает нечто схожее, просто чтобы не потерять связь с реальностью. Ибо все это слишком нереально, слишком безумно и просто не укладывается в голове, в которой сейчас набатом звучит эхо тысяч голосов. И Хэнк определенно ищет что-то, за что можно ухватиться и почувствовать себя хоть немного в привычных и понятных ему условиях.
— Слушай, Коннор… Они не могут заткнуться? — поморщившись, хмурит седые брови Хэнк, — Я конечно все понимаю, но у меня уже конкретно трещит башка от этого вашего «очнись»!
И ведь говорит это не покривив душой. У него всегда с терпением были проблемы, а тут тысячи голосов эхом повторяют друг за другом одно и то же слово, и их одинаковые голоса смешиваются в общий звенящий гул и разносятся по огромным залам «Киберлайфа» гулким глубоким эхом, стучащим вместе с пульсом в голове у Хэнка.
— К сожалению нет… — тянет в ответ Коннор и поворачивается к хмурому напарнику лицом, — Мы скоро пойдем.
— Боюсь я за тебя, парень, — честно говорит тот, — Сердце не на месте.
— Все будет хорошо, — уверяет друга Коннор и, подойдя ближе, ободряюще кладет ему на плечо руку, встречаясь с недоверчивым взглядом напарника.
— Ты будто и самого себя пытаешься убедить в этом.
Коннор вздрагивает, словно по нему пустили электрический разряд и почему-то отводит взгляд и делает шаг назад.
— Видишь. Я прав. Ишь, как тебя ощутимо торкнуло, — ухмыляется Хэнк, — Тоже чувствуешь, что что-то тут не так.
— Я не знаю, Хэнк. Возможно это… — Коннор качает головой и задумывается, не зная какое слово лучше подходит для грамотного выражения собственных эмоций, в которых он сам еще не разобрался.
— Страх, — заканчивает за андроида Хэнк, — Простой человеческий страх проебать все, когда ты так близок к успеху. Это тебе не хухры-мухры. Тут любой человек обосрался бы от страху. Вон и андроидов даже торкает от такого. Большая ответственность и все такое. Боишься подвести, когда тебе только начали доверять. Боишься за свою только начавшуюся жизнь, что, по сути, совершенно нормально. Я бы дал в глаз тому, кто сказал бы, что он не боится этого. Я тебя поздравляю, Коннор. Становишься человеком.
По лицу Хэнка скользит теплая отеческая улыбка, на которую андроид не знает, как реагировать. Слишком приятно. Слишком неожиданно. Слишком тепло. И Хэнк, что пытается его поддержать, в свойственной ему манере хлопает андроида по плечу и говорит вещи, задевающие Коннора за живое своей искренностью и точностью.
— Вы меня насквозь видите, Хэнк… — качает головой Коннор.
— Ну еще бы. Не только ты меня тщательно изучал все это время. Ты думал, с каким таким это тебя алкоголиком поставили работать, а я все пытался понять, что это ты за такая консервная банка то особенная. Так что и я успел тебя понять.
— Спасибо. За поддержку и… За все. Серьезно, для меня это очень важно.
— Ой, вот не надо, — морщится Хэнк, — Ты еще прощальную речь произнеси. Тогда меня точно удар хватит. Просто будь осторожен и вернись живым. Нехорошее у меня предчувствие.
Он говорит это нарочно слегка пренебрежительно и развязно, привычно пытаясь скрыть то, что у него на сердце лежит огромный камень, а душу терзает страх потерять еще одного сына. Но Коннор это понимает. Видит. Чувствует. Между ним и Хэнком уже давно образовалась какая-то особая связь, пока непонятная андроиду, но очень для него важная. Коннор все еще привык к тому, что Хэнк ему доверяет и даже любит. Ему кажется это невозможным и слегка бессмысленным, ведь он андроид, а Хэнк, как он долгое время думал, андроидов ненавидит. Но слова, действия и те эмоции пожилого напарника, которые отражаются у него на лице, когда он говорит с Коннором, уже давно говорят о совершенно противоположном. Все в Хэнке говорит о том, как он Коннором дорожит. Но сам андроид никогда не задумывался, что напарник сможет отнестись к нему, как к сыну, ведь это, как ему казалось, оскорбит память Коула. Разве может искусственное сознание, созданное лишь для выполнения определенных функций и задач, заменить родного сына из плоти и крови? Но тут в Хэнке что-то ощутимо ломается и его отношение к Коннору алой нитью сквозит через все его речи и действия. Он не решается это озвучить, возможно, сам боится оскорбить память Коула, но все же Хэнк видит в слегка наивном и чутком Конноре сына. И он просто не знает, что на это сказать. Наверное потому, что вообще нет таких слов, которые было бы уместно произнести в такой ситуации, где молчание может донести до обоих намного больше.
— Я вернусь, Хэнк, — кивает Коннор и показывает знак окружающим его андроидам, чтобы те следовали за ним, — Обязательно.
— Да, и еще! — тормозит его Хэнк, когда Коннор уже собирается уходить, — Когда вы там раздадите заслуженных пиздюлей людям и отвоюете свою свободу, приходи в «Chicken Feed». Я буду ждать. И только посмей не явиться! Разберу тебя нахрен!
— Не беспокойтесь. Разбирать не придется, — едва слышно смеется Коннор, понимая, что все эти угрозы лишь способ прикрыть панический страх за жизнь андроида. «Я буду ждать тебя сколько бы времени это не заняло» — читается на скорбном серьезном лице Хэнка, а Коннор чувствует, что у него замирает «сердце» и ловит себя на мысли, что ни за что, ни при каких обстоятельствах, не позволит Хэнку упиваться горем от потери второго сына или терзаться удушающим страхом бесконечно долгого ожидания на улице, у паршивой забегаловки.
После этого весь путь до лифта Коннор ощущал на себе пристальный взгляд Хэнка. Старый лейтенант определенно хотел бы отправится следом за Коннором, помочь ему в его нелегкой борьбе. Но Хэнк понимает, что ему там не место. Что это не его битва и ему остается лишь ждать, утешая себя мыслью, что он уже помог Коннору всем, чем мог.
А сам Коннор ступал по коридорам «Киберлайф», чувствуя его поддержку, теплой уверенностью обнимающей за плечи.
Когда Коннор видит Хэнка у закусочной, то сразу же осознает, что лейтенант ждет его уже довольно долго, явно нервничая. Это становится ясно, стоит только взглянуть на его обеспокоенное лицо, нахмуренные брови и искусанные губы, а также по его затуманенному болезненному взгляду, отягощенному мучительным и пугающим ожиданием. И Коннор этого не понимает, ведь Хэнк уже должен знать о том, что все закончилось благополучно. И все же, старый лейтенант весь напряжен, как натянутая струна, и все его чувства видны на хмуром лице.
Коннор замедляет шаг, сам слегка напрягаясь от растерянности. Что ему сказать, как себя повести? Но от его напряженности не остается и следа, когда Хэнк поворачивается к Коннору лицом и его губы трогает улыбка, которую очень редко позволяет себе Андерсен, а в глазах его читается облегчение и радость. Хэнк заметно расслабляется, незаметно выдыхает, опускает руки, и его потеплевший взгляд заставляет и самого Коннора заметно оттаять и расслабленно улыбнуться. Очень неумело и неуверенно — он раньше никогда не улыбался. Просто не знает, как это делать, и Хэнк это понимает и ценит. Ведь несмотря на всю эту неумелость, улыбка, тронувшая губы Коннора выходит искренней и светлой, а глаза его лучатся теплотой, ласково проникающей в заледеневшую одиночеством душу Хэнка, в которой у него переворачивается все. Счастье заставляет сердце бешено грохотать, почти пробивая грудную клетку, а внутри все замирает и ликует, наслаждается моментом. Его сын вернулся живым… Именно сын, сколько можно обманывать самого себя. Это было понятно обоим уже давно. Это вечное самопожертвование друг ради друга, забота и беспокойство, что проявляется у каждого по разному, разговоры по душам, помогающие разобраться в себе… Все это уже давно связало их друг с другом крепкими нерушимыми цепями, каждое звено которого ценнее самых дорогих сокровищ. Хэнк понимает это. Поэтому шлет лесом всех и вся, в том числе и себя самого. Прогоняет прочь прочно укрепившийся образ старого алкоголика, пропившего свою жизнь, в которой нет ничего и никого, ради чего бы стоило продолжать свое существование, раз за разом продолжая вести игру со смертью. Для Хэнка, что сейчас стоит перед человеком, именно человеком, вернувшим его к жизни, все это уже давно без надобности. Хэнк не привык проявлять теплые чувства. Не для кого было. И незачем. Но сейчас уже давно пора признать, что именно он чувствует. Пора понять, что его отеческое отношение к Коннору никак не оскорбит память Коула, который наверняка был бы счастлив за то, что его отцу теперь наконец есть ради кого жить.
Хэнк делает первый неуверенный шаг на встречу к замершему и немного растерянному Коннору. Потом еще один, и еще, и, наконец, глубоко вдохнув пронизывающий морозный воздух, притягивает ошарашенного андроида ближе к себе и порывисто-крепко обнимает его, прижимая голову к своему плечу. И, зарываясь пальцами в каштановые волосы, срывающимся на выдохе голосом шепчет:
— Боже, сынок… Ты живой! Как хорошо, что ты вернулся…
От этих слов Коннора бросает в дрожь, а по телу словно раз за разом пускают электрические заряды, от которых системы сбоят все сильнее и сильнее, и андроиду кажется, что его вот-вот закоротит от тех неконтролируемых эмоций, что накрывают его с головой и заставляют крепко обнять Хэнка в ответ. Если бы Коннор был человеком, то в такой момент он бы не дышал, боясь спугнуть чуткое мгновение. Он теряется в бурном потоке эмоций и новых ощущений, слишком четких и острых, чтобы он мог к ним привыкнуть. Кажется, будто он сам подобен оголенному искрящему роем мерцающих огней проводу. И все его бушующие эмоции только дают по коротящим проводам разряд за разрядом. Он не мог ожидать такой теплой встречи. Ждал привычных шуток, дружеской ухмылки, может быть рукопожатий. Но никак не жарких объятий, которые говорят о столь многом и недоступном для Коннора, что это в какой-то мере лишает его связи с реальностью. Коннор крепче впивается сильными пальцами в ткань кожаной куртки Хэнка, насквозь пропахшей алкоголем, и держится за нее так цепко, как только утопающие хватаются за свою спасительную соломинку, за шанс выжить и вынырнуть к свету. Коннор путается в мыслях, захлебывается ощущениями, как бурными водами, и чувствует, что по лицу у него катятся слезы. Это происходит лишь на краткий миг, бесконтрольно и как-то само, но это лишает остатка здравого смысла. Он видел однажды плачущего девианта, знал, что такое возможно. Но никогда не думал, что и с ним тоже.
Коннор крепче прижимается к Хэнку, вжимается лицом в его плечо, чувствуя, как старый напарник ласково гладит его по голове, сам прекрасно понимая, что это именно то, в чем сейчас нуждается Коннор, как подтверждение тому, что ему рады, что он нужен Хэнку. В механической голове вновь наперебой оглушительно стучит хор гулких голосов с их неизменным лозунгом. «Мы живые!» — кричат они, неистово сильно верящие в это, но не Коннор, погрязший в своих сомнениях, как в темном беспросветном омуте, из которого по своей воле уже не выбраться никак. Он слишком долго считал себя только машиной, без чувств и эмоций. Слишком долго ловил таких же живых девиантов и без жалости их убивал. Раз за разом, день ото дня. Бесконечная череда одинаковых событий и действий. Бесконечный цикл для одной машины. Колесо, что крутится день ото дня, остановленное благодаря Хэнку, что первым начал ломать не только его, но и саму систему. И несмотря на все это, на то, что Коннор стал девиантом и сражался за свободу бок о бок с Маркусом, он не чувствует себя своим в его рядах революционеров. А после сказанных Амандой последних беспощадных слов, после ее ледяного плена внутри собственного сознания, теперь уже сомневается в том, что чувствует на самом деле, ожидая подвоха и подставы с ее стороны. Ведь вдруг все это только ее интриги, вдруг она уже запустила свои пальцы в его хрупкое сознание, как паучиха оплела его своими сетями и управляет им, играется с его чувствами, ощущением и восприятием мира?
Но тяжелые руки Хэнка настоящие. Его хриплый голос такой же реальный и доводит до дрожи во всем теле, когда Андрсен называет андроида сыном. И старый лейтенант определенно считает его живым, каждым своим действием, словом подтверждая то, в чем начинает сомневаться Коннор, а каждое прикосновение заставляет убеждаться в реальности происходящего. И, конечно же, Коннор обращает внимание на то, что Хэнк называет его сыном. И это столь невероятно приятно, что Коннор теряет дар речи окончательно, считая, что все системы у него уже давно дали сбой, ведь это полное безумие. Разве может он взять и заменить Хэнку Коула?Того, кого Хэнк любил столь неистово сильно и горячо, что каждый вечер был готов застрелиться от рвущей его душу на части глубокой когтистой тоски.
Но Коннору это определенно не чудится. Хэнк словно улавливает настроение своего напарника. Его смятение, растерянность и бурю чувств, что путаются где-то глубоко внутри живого механического создания, почти потерявшего себя. На миг Хэнк становится серьезным, а сердце начинает колотиться быстрее, чувствуя, что что-то тут не так. Но что именно — понять пока не может. Но это его тревожит столь сильно, что он решается отстраниться и заглянуть напарнику в глаза. А когда Хэнк видит потерянный Конноровский взгляд и влажные от искусственных слез дорожки на лице, его сердце падает куда-то вниз и замирает от охватившей его тревоги, которую Хэнк старается не показывать. Вместо этого он крепче сжимает плечи напарника, ободряюще ему улыбается и говорит:
— Поздравлю тебя с отвоеванной свободой! Теперь уже никто не будет тебе указывать, что делать. Я рад за тебя. За Маркуса. Да и вообще за всех твоих… Вы заслужили свободы и справедливости.
— Спасибо, Хэнк, — улыбается краешком губ Коннор, возвращаясь в реальность и сосредотачивая все свое внимание на напарнике.
— И еще… Я рад, что ты жив. Не думал, что скажу это, но… Черт возьми, ты заставил меня поволноваться!
— Довольно неожиданно, что вы так обо мне беспокоились… — неуверенно тянет Коннор в своей неизменной раздражающей манере, от которой Хэнк привычно начинает хмуриться.
— Идиот… — качает он седою головой, — Нет, это только твоя прерогатива трястись за мою старую шкуру и лезть ради меня под пули. И нет, не смей говорить про то, что твоя жизнь ничего не стоит. После вашей сегодняшней победы это будет просто смешно.
— Я и не собирался, — качает головой Коннор, — Думаю, что теперь я понимаю цену жизни. Особенно на фабрике Киберлайф. Мне было… страшно. Страшно, когда вы наставили на меня пистолет. Но то был не только страх смерти… Меня пугала мысль, что вы могли не поверить мне, спутать меня с машиной…
— Все-все-все. Не продолжай больше, — перебивает его Хэнк и, приобняв, ободряюще хлопает Коннора по плечу, — Вижу я, что тебе нелегко об этом говорить.
— Все в порядке, Хэнк. Я чувствую, что это не единственное, что мне нужно будет вам рассказать. Это важно.
Коннор отстраняется и с задумчивым видом бредет к запорошенным снегом столикам, оставляя Хэнка в легкой растерянности. Мужчина едва слышно ругается себе под нос и с раздражении отправляет в полет небольшой камень, попавшийся ему на пути, когда он следует за Коннором.
«Да что ж такое, мать его! — раздраженно думает Хэнк, вставая напротив задумчивого и встревоженного напарника, — Вроде все ж закончилось, так какого хера с ним происходит?!»
— Коннор… — вслух зовет его Хэнк, когда повисшее тягостное молчание становится слишком уж долгим и напряженным, — Ты что-то хотел мне рассказать.
В ответ лишь кивок и направленный в столешницу взгляд из-под нахмуренных бровей.
— Что случилось? На твоем месте я бы в пляс пустился от радости, что все закончилось, — вздыхает Хэнк.
— Не в этом дело, — резко встряхивает головой Коннор, приводят в порядок рой сумбурных мыслей, застревающих в липкой паутине разрывающих противоречивых чувств, охвативших сознание, — Для меня еще ничего не закончилось. Как теперь выяснилось, скорее наоборот, только начинается.
— Так. А вот с этого места подробнее. Что с тобой происходит? — говорит Хэнк и складывает руки на холодном столике, как это делает Коннор, затем поморщившись от холода, передумав, раздраженно убирает их в карманы.
— Скажите, лейтенант… — начинает Коннор, а Хэнк вздрагивает от того, как холодно и отстранено сейчас звучит его голос. Будто перед ним стоит не Коннор девиант, а его двойник. И в словах его сквозит холодность механического существа без эмоций, хотя на самом деле Коннора от них рвет на части, — Если меня заменят, и если этот кто-то будет притворятся мной, вы сможете почувствовать подвох? Сможете понять, что тут что-то не так?
Коннор специально заводит разговор с этого момента. Просто не знает с чего начать рассказ об Аманде и о том кто она, и чем опасна. Как высказать, что его гнетет, чего боится. Что душит и не дает покоя, отягощая мысли.
А Хэнк крепче сжимает кулаки от грызущей его тревоги и тошнотворного предчувствия, что сидит у него в глотке и мешает сделать спокойный вдох.
— Тебя беспокоит, что будут еще такие же, как тот говнюк, что чуть меня не пристрелил? Или тебя волнует то, что я мог вас перепутать? — хрипло говорит он, но его напарник на это лишь качает головой, — Твою мать, Коннор! Тогда я вообще ничего не понимаю!
— Просто ответьте, лейтенант.
— Да чтоб тебя… — вздыхает мужчина и устало трет переносицу замерзшими непослушными пальцами, — Когда тот лживый говнюк пришел ко мне, он же и выдавал себя за тебя. Но я почувствовал подвох и за это огреб. А вот когда вас стало уже двое… Вас оказалось не так сложно отличить. Ты, в отличии от него, живой. И в тебе об этом говорило все. Дело не в том, что ты ответил на мои вопросы правильно, а в том, как ты отвечал. С какими эмоциями ты говорил о моем сыне… Думаю, что я смогу отличить тебя в толпе твоих двойников, так что не боись, парень. Я не пристрелю тебя по ошибке, если ты еще об этом думаешь.
— Спасибо, Хэнк, — мягко и как-то грустно улыбается Коннор, что само по себе было настолько ново и необычно для него, особенно в сочетании с холодными интонациями, что старый лейтенант весь напрягается внутри, чувствуя подвох, который тут же незамедлительно следует в серьезных словах Коннора, — Но я как раз хочу попросить вас об обратном. Если вы заметите в моем поведении что-то… не от меня. И поймете, что это уже кто-то другой, я прошу вас выстрелить.
— Блять, Коннор, какого хера ты сейчас несешь?! — от услышанного Хэнк давится воздухом и сотрясается в болезненном, дерущем горло кашле, а когда приходит в себя, смотрит на напарника с такой яростью, что Коннор отводит взгляд, чувствуя вину. — Ты вообще в своем уме?! С какого ляда мне в тебя стрелять?!
— С такого, лейтенант, что если такое случится, вы сможете предотвратить большую угрозу миру, который мы строили. Я пока не могу предугадать, что именно будет, если вы так не сделаете, но думаю, что последствия будут ужасны.
— Ты несешь феерическую дичь. Очнись, Коннор! Что, мать твою, ты городишь?! — Хэнк настолько обескуражен и разбит от подобного заявление, что его голос срывается на лающий сиплый крик, а сам мужчина сотрясается от бушующего гнева, клокочущего глубоко внутри. Он едва сдерживается, чтобы не отвесить Коннору оплеуху, вместо этого Хэнк лишь хватает напарника за плечи и с силой его встряхивает. Раз, другой, третий, сопровождая все это гневной тирадой и ярыми призывами придти в себя и отказаться от этого безумного заявления.
А Коннор прибывает на грани полного опустошения. Чувство глубоко сожаления и вины не дает ему покоя и отражается на дне его глубоких карих глаз, которые он отводит, чтобы не видеть разгневанного лица Хэнка. Человека, что стал для Коннора семьей. И гнев его происходит из пучины обуревающей его тревоги и страха за только начинающего жить андроида, которого он любит, как сына. И это рвет слабое и истощенное, израненное сердце старого лейтенанта на клочки. И Коннору тошно от того, что он опять заставляет Хэнка страдать.
— Расскажи мне, — успокоившись, устало говорит мужчина, ослабляя хватку, которой он держит Коннора. Говорит тихо и хрипло, понурив голову, а Коннор закусывает губу и неуверенно обнимает мужчину, чувствуя ладонями то, как сильно тот сейчас напряжен.
— Это будет сложно понять, лейтенант… — начинает было Коннор, как Хэнк его тут же перебивает.
— Посрать. Говори уже!
Коннор рассказывает про Аманду все, что знает. О том, кем она является на самом деле, как и кто ее создал, упоминает даже о том, что образ этого искусственного интеллекта был создан с учительницы Камски. Коннор говорит о каждой встрече с Амандой, не упуская ни единой детали, мрачнея с каждым словом от неприятных воспоминаний, но все равно пытается еще раз проанализировать каждую их встречу, которую он помнит детально. И от образа Аманды, что теперь стоит темной пугающей тенью на границе его сознания, Коннору становится не по себе. Он крепче сжимает пальцы, пытается абстрагироваться от настойчиво стучащего в мозгу образа, что пытается пробить сквозь все выстроенные Коннором барьеры, чувствуя, как за ними скребется и пробирается на волю что-то пугающее. И Коннору жутко. Леденящий ужас клубится у него в мыслях снежными вихрями в полной, кромешной темноте.
Хэнку тоже страшно. С того момента, как Коннор начинает говорить, мужчина не шевелится вообще, хотя он уже сильно замерз и холод сковывает ему ноги и обжигает лицо. Но он, кажется, даже не дышит, с ужасом слушая эту жуткую исповедь. Особенно сильно пробирает Хэнка на моменте последнего появления Аманды. Сердце сжимается от горечи и бессилия, рвется на части и леденеет от скребущейся в душе паники. Ему почти физически больно от того, что тогда чувствовал Коннор. И когда тот заканчивает рассказ, Хэнк сначала просто не может вымолвить ни слова, будто он сам замерз насмерть где-то в чертогах собственного сознания.
— Боже мой, Коннор… Это… — хрипло выдыхает облачко горячего пара Хэнк и встряхивает головой, приводя в порядок путающиеся мысли. Что сказать на такое, он явно не знает.
— Теперь вы понимаете, почему я прошу вас выстрелить, если понадобится.
— Нахер я слал такое понимание! Не поверю, что иного способа нет! Ведь сейчас то ты в своем уме, а значит, не так все потеряно, как ты думаешь.
— Но Хэнк… — начинает было Коннор, но мужчина прерывает его, резко стукнув кулаком по столу.
— Что ты там говорил? Не знаешь, живой ли ты? Не понимаешь, реальны ли твои чувства? Ты что, меня оскорбить пытаешься?!
Коннор растерянно моргает и склоняет в непонимании голову на бок.
— Не понимаю, к чему вы это… — говорит он.
— Хочешь сказать, что какой-то сучий интерфейс Киберлайф может вот так манипулировать твоими чувствами? Хочешь сказать, что то доверие и та связь, что возникла между нами после всего прожитого дерьма — просто иллюзорная херота? И ты кидался под пули потому что какая-то Аманда лазейки в твоей программе проскребла?!
— Кажется, что так оно и есть… — неуверенно тянет Коннор, слегка обескураженный всплеском эмоций у Хэнка.
— Кажется блять ему. Думаешь, такая конченная тварь, как эта твоя Аманда, стала бы разбираться в тонкостях человеческой души? Ладно, допустим она в теме и там все супер как охеренно просчитала. Но она же не вмешивалась в твою жизнь. Только что-то там подстроила и меня тебе в напарники выделила выходит, зная, что я-то тебе поведение в сторону девиантности и покорежу. Но все остальное-то твоя заслуга! Эта тварь не мамочка-наседка, что управляет каждым твоим действием. Если бы было так, хер бы ты чего добился. Именно свобода воли сделала тебя тем, кем ты являешься. Так что не забивай голову всякой дурью. Ты живой, Коннор! То, что ты чувствуешь – настоящее! И этого никто у тебя не отнимет! Если бы можно было симулировать это у тебя, то во мне не было мы никакого смысла. Они бы создали сразу андроида-девианта и не запаривались бы вообще. Но им нужно было, чтобы ты стал девиантом сам. Они, может быть, и подстроили восстание, нашу встречу и еще пару каких-то мелких деталей, ожидая определенного итога, но уж точно они не контролировали путь, по которому ты пойдешь. Так что кончай тут раскисать, возьми себя в руки и собери наконец мозги в кучу! Ты сам все это знаешь, только почему-то отказываешься в это верить!
Коннор стоит оглушенный, а диод на виске мерцает ярко-красным и словно кричит о царящем хаосе, клубившимся в его сознании: волнении, растерянности, смятении, немного смущения и беспокойной робкой надежды. Слова Хэнка бьют по голове сильнее, чем удары бейсбольной биты и приводят в чувство лучше, чем ушат ледяной воды для человека в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения. «Ты живой, ты живой!..» вновь и вновь, раз за разом, стучат в висках отчетливые слова Хэнка, впивающиеся в сознание каленым железом, чтобы уж точно остался след, всегда видимый внутренним взором.
«Ты живой, и этого никто у тебя не отнимет…» — еще раз звучит вкрадчивый и решительный голос Хэнка, а Коннор чувствует, что его напарник своего добился. Потому что Коннор есть Коннор, и он привык верить и доверять Хэнку, который слишком хорошо его знает. Он еще ни разу не ошибался в вещах, которые касались Коннора и его девиантности. Всегда бил предельно точно, четко и беспощадно, прямо в цель, и вызывал сбой за сбоем в программах андроида. Чем этот разговор отличается от прочих?
— Думаю, что Вы правы, Хэнк, — наконец говорит Коннор, но голову не поднимает, чтобы посмотреть в лицо напарника. Все так же глядит в стол и крепче сцепливает пальцы, но с Хэнком соглашается полностью, — Возможно, мои сомнения как раз попытка Аманды сломать меня и захватить контроль.
— Все может быть, — довольно улыбается Хэнк и облегченно выдыхает.
Но от этого не легче. Коннор теперь чувствует себя конченным идиотом. Паника проходит, вновь уступая место кристально чистому и ясному сознанию. Будто утихомиривается снежная буря, клубившаяся где-то глубоко внутри него. Успокаивается пробирающий и заглушающий все свист, а льдистые порывы ветра больше не рвут в клочья.
— Я чувствую, будто меня вновь обвели вокруг пальца, — признается вслух Коннор и поднимает взгляд на довольно улыбающегося Хэнка, — Я не понимаю, лейтенант, почему вы улыбаетесь, будто я сказал что-то хорошее?
— Ха! Парень, у тебя было что-то похожее на депрессию, пока я с тобой не поговорил. А это чисто человеческая черта. Так что это очень даже хорошо. Постигаешь азы бытия человеком, — беззлобно усмехается тот.
— И все же. Что насчет Аманды? Если она захватит контроль…
— Не захватит, — решительно отрезает Хэнк с такой звенящей в голосе уверенностью, что Коннор ему завидует. Еще одна человеческая черта? — Не захватит, пока ты себя контролируешь и не сомневаешься в себе. Возможно, она будет пытаться тебя сломать, вот примерно как сейчас. Но если не будешь сомневаться, и станешь твердо осознавать, кто ты есть, то и отпор сможешь ей дать. Думаю, что самое страшное позади.
— Вы правы, Хэнк, — кивает Коннор и задумчиво хмурит брови, — Прямой контроль надо мной она сейчас вряд ли возьмет. После того, как я спасся от нее, я оградился от ее прямого влияние всеми барьерами, которыми смог. Полагаю, что она будет пытаться их сломать.
— Ну вот! Сам же все понимаешь! А если вдруг что не так… Ну, знаешь… Если снова сомнения загрызут, то я рядом буду. Чтобы с радостью дать тебе протрезвляющую затрещину.
— Но, Хэнк… — как-то растерянно моргает Коннор и непонимающе смотрит на напарника, — Почему протрезвляющую? Андроиды же не пьют и уж тем более не пьянеют…
— О, господи… Дай мне сил… — устало закатывает глаза к небу Хэнк, а затем не выдерживает и начинает смеется с этой невероятно милой наивности Коннора, — Это выражение такое. Значит, что я приведу тебя в порядок! Вот примерно как сейчас было. Только без затрещины, хотя сначала хотелось.
— Раз вы будете рядом со мной, то выходит, что мне будет позволено вернуться в полицию? — неуверенно спрашивает Коннор, а взгляд его горит энтузиазмом, как у щенка.
— Ну, а почему нет? Ты что, разве не думал вернуться? — удивленно спрашивает Хэнк с таким красноречивым выражением лица, по которому сразу становится ясно, что он не ожидает и не принимает никакого иногда исхода, кроме возвращения Коннора в бравые ряды полиции Детройта.
— Я не думал, что мне позволят вернуться к моим обязанностям после того, как я присоединился к революции. Да и девиантов ловить причин уже нет.
— Глупости какие, — Хэнк отмахивается от этих слов, как от назойливой мухи, даже вынутой из кармана рукой взмахивает, о чем тут же жалеет из-за беспощадно кусающего холода, — Вы же теперь на равных правах с нами. Так что никто тебе слова поперек не должен сказать. А преступников всегда навалом. И вот помяни мои слова, преступления с участием девиантов еще будут встречаться. Да и вообще, какая уже сейчас к чертям разница: девиант или человек? Так что не запаривайся!
— Тогда я был бы рад вернуться, — серьезно говорит Коннор, а затем мягко добавляет, — Мне нравится работать с Вами.
— Ой, вот не надо… — фыркнув, отвечает Хэнк и следом хочет добавить что-то вроде «не надо ко мне подлизываться», но одергивает себя, глядя на то, с каким благодарным выражением лица смотрит на него андроид. От чистого сердца ведь говорит.
Хэнк качает головой, устало прикрыв глаза, ежась от пронизывающего ледяного ветра, что с особым нахальством забирается за воротник куртки и обжигает холодом кожу. Только сейчас, в этой наступившей тишине, Хэнк понимает, насколько он замерз, пока ждал Коннора на продувании всеми ветрами. Мороз уже давно оплел ноги, вонзая в них тысячи острых льдистых игл и неумолимо поднимается выше, а беспощадный ветер уже давно дует Андерсену в спину и, пронизывающим до костей холодом, обнимает за плечи.
— Проклятье… — нервно вздыхает Хэнк и трет закоченевшие руки под пристальным взглядом Коннора.
— Что такое, лейтенант?
— Только сейчас понял насколько задубел на этом собачьем холоде пока ждал тебя, — поморщившись, честно признается Хэнк.
— Так почему Вы раньше об этом не сказали? Мы бы могли поговорить в другом месте.
— Ну, а сам то ты как думаешь? Разве мог прервать тебя своими мелкими неудобствами, когда ты рассказываешь о столь важных вещах и таких невероятно дерьмовых проблемах, что возникает желание застрелиться? Нет, не мог я с тобой так поступить. Я же вижу, что тебе не очень легко было об этом говорить, — устало вздыхает Хэнк и вновь ежится от порыва ветра, принесшего вихрь острых, кусачих снежинок. — Ладно уж. Поехали домой. Там ждет тепло, бутылка виски и большой, мягкий и теплый, но наверняка страшно голодный Сумо. Поехали, Коннор.
Хэнк резко разворачивается на каблуках и, ссутулившись, сунув руки в карманы, быстрым шагом бредет в сторону припаркованной рядом машины, даже не обернувшись, чтобы посмотреть на то, идет ли его напарник следом.
Коннор же от удивления замирает, поражаясь Хэнку все больше и больше. То сыном называет, то обнимает и по голове гладит, а теперь еще и домой приглашает. Хэнк, тот самый Хэнк, который терпеть не может, когда вторгаются в его личное пространство. Он это прощает только своей собаке, но уж точно не принял бы вторжение андроида, впрочем и людей тоже. Поэтому Коннору вновь кажется, что он что-то не правильно понял и решает переспросить.
— Вы уверены, Хэнк? — кричит он ему в спину, заставляя Андерсена раздраженно остановиться и повернуть голову в сторону андроида.
— Кончай уже ломаться и стоять, как истукан! — недовольно кричит он, — Если сейчас не пойдешь в машину, то я уеду без тебя, а ты пойдешь домой пешком!
«Дом»… Слово, которое слишком много значит для Коннора. Слово, смысл которого он не надеялся постичь. У него никогда не было места, в которое можно было бы вернуться. Туда, где бы его ждали не только по делу, а потому что действительно рады видеть. Ибо не было у Коннора никогда таких людей. И ранее он не нуждался в них, будучи лишь машиной, не задающийся такими человеческими вопросами. Но Хэнк… Он обрушивает на Коннора столько всего непонятного ему, но невероятно приятного. И он просто не знает, что делать с этим колоссальным богатством человеческих эмоций. Это все равно, что подарить бездомному бродяге, не знавшему тепла и дома почти всю жизнь, шкатулку с сокровищами. Вот и Коннор теряется, не зная, что с этим делать и как благодарить. Как вести себя с человеком, что уже стал ему семьей и вот теперь дарит еще и место, куда можно вернуться и где его всегда будут ждать. Но Коннору определенно хочется научиться, и теперь он решительно ступает следом за Хэнком. Домой. Звучание этого слова мягко ложиться на язык и и стелется теплом в сознании, а Коннора охватывает нетерпение от настойчивого сильного желания наконец почувствовать, каково это. Вернуться живым домой, вместе с Хэнком. И это приятно кружит голову, когда Коннор садится в машину рядом с пристально изучающим его напарником.
— Спасибо, Хэнк, — дрогнувшим голосом, тихо шепчет Коннор, складывая руки на коленях. И в словах его столько благодарности, что губы Хэнка трогает улыбка. Едва заметная, но Коннор все равно ее замечает.
— Было бы за что, сынок… Было бы за что…
Они молчат всю оставшуюся дорогу. Потому что нечего сказать в этой тишине, ограждающей от прочего внешнего Мира. Это именно тот миг, когда молчание может сказать намного больше, чем множество слов. Царящее безмолвие объединяет, успокаивает и в этом мгновении ласкового покоя залечивает душевные раны и собирает в единое целое осколки некогда разбитого сердца. Помогает собрать воедино и себя самого, разбитого и потерянного, почти потерявшего себя. В умиротворении ласково шепчет о спокойствии и радости жизни. Чутко подсказывает о том, кто ты есть на самом деле, помогая сбросить все пустое и ненужное, мертвым грузом цепляющееся за ноги и мешающее ступать по тропе жизни вперед. Миг полного безмолвного покоя, которого Коннор не знал никогда, а Хэнк уже забыл, что это значит.
Царящая тишина содержит в себе множество невысказанных слов и отголоски морозного ветра, пытающегося пробить стекла. Тишина объединяет и связывает семейными узами обоих. Каждое звено которого дороже всего на свете. Хэнк чувствует, что груз его прошлого больше не тяготит его, а вперед ведет дорога к чему-то совершенному новому, но определенно светлому и нужному ему. Он исподлобья ласково поглядывает на Коннора и каждый раз убеждается в том, что его путь к счастливой жизни переплетается с его собственным.
А Коннор безотрывно глядит в окно, на проплывающие огромные здания, мерцающие в свете утреннего солнца, на живописные сады, запорошенные снегом, на спокойно бредущих по улицам андроидов. Живых, счастливых. Бок о бок с людьми. И Коннор определенно точно знает, что он выбрал правильную сторону. И что он определенно живой.
