Kill your darlings

Предупреждение «Смерть основного персонажа» Искусство всегда, не переставая, занято двумя вещами. Оно неотступно размышляет о смерти и неотступно творит этим жизнь. Борис Пастернак. Доктор Живаго Предупреждение «Смерть персонажа» не входит в число самых популярных на Фикбуке. Во-первых, далеко не все пишут произведения, где герои умирают, и далеко не все хотят читать такие мрачные произведения. Во-вторых, авторы таких произведений не любят это предупреждение, заранее раскрывающее интригу. Ведь если смерть персонажа имеет значение для сюжета и психологии героев, то это самый жирный спойлер, какой может быть. Я сама несколько раз писала фики, где умирал ГГ, и каждый раз игнорировала это предупреждение. Я понимаю, что, по правилам Фикбука, это чит. Но верю, что читатель, если уж он берется за мою не самую веселую и оптимистичную работу, способен выдержать печальный поворот сюжета. В конце концов, в жизни смерть о своем приходе тоже не предупреждает (кроме случаев смертной казни). На мой взгляд, автор, который не хочет раскрывать важные аспекты текста, имеет право не ставить это предупреждение. Но не забудьте поставить в жанрах dark, angst и drama. Они предупредят читателя о том, что ваша работа может иметь такой поворот. Смерть как инструмент воздействия на читателя Думали — человек! И умереть заставили. Умер теперь. Навек. — Плачьте о мёртвом ангеле! Марина Цветаева Думаю, не стоит лукавить: любой автор смертью своего персонажа желает произвести на читателя впечатление. В идеале — так потрясти его эмоционально, чтобы он пролил над смертью героя слезы, как над живым человеком. Это вполне возможно, если герой действительно — живой (у меня есть статья «Как написать живого человека»). Если он получился объемным, ярким, интересным и настоящим. То есть: прежде чем убить героя, вы должны его оживить. Ибо, как звучит девиз дома Грейджоев в «Игре престолов»: «То, что мертво, умереть не может». В нашем случае: не может умереть то, что никогда не жило. По-настоящему читатель будет переживать только из-за смерти того персонажа, которого он успел если не полюбить, то хотя бы хорошо узнать. Поэтому не ждите эмоциональной реакции, убивая малозначительных героев. В кино есть такое понятие red shirts: третьестепенные персонажи, которых вводят в сюжет только для того, чтобы убить. Например, ГГ с командой отправился в опасную экспедицию, где Слонопотам съел персонажа «брюнет», персонажа «высокий блондин в черном ботинке» и персонажа «у него была аллергия на пыльцу». Никаких переживаний из-за гибели этих персонажей читатель не испытает, потому что погибли статисты, вся задача которых — показать, что экспедиция была опасной. Для переживаний важно еще, чтобы персонаж вызывал у читателя симпатии. Если Слонопотам съел закоренелого мерзавца, который поджег детский приют и воровал у слепых нищих медяки, читатель, естественно, не расстроится. Но испытает чувство глубокого морального удовлетворения, что также является эмоцией, хотя и не такой сильной, как скорбь по почившему симпатичному герою. Чтобы смерть в произведении воспринималась читателем как трагедия, она должна на самом деле быть трагедией. Какова отличительная черта трагедии? ОНА НЕОБРАТИМА. Все, что можно исправить, изменить, перезапустить и найти какой-либо выход из положения, автоматически перестает быть трагедией. В это, например, долго-долго играл, пока окончательно не доигрался Стивен Моффат в сериале «Доктор Кто»; у него прямо мания какая-то насчет воскрешений героев. Кстати, в «Шерлоке» произошло то же самое: Мэри Уотсон трагически погибла, спасая Шерлока, но почти сразу же благополучно воскресла в форме записей, продолжая давать наставления и указания Шерлоку и Джону. Не важно, что технически она мертва. Она не воспринимается мертвой, потому что продолжает присутствовать в жизни ГГ. Любые варианты около-жизни лишают смерть элемента необратимости. Где его нет, там нет и трагедии. Поэтому наберитесь смелости и убивайте героев по-настоящему, а не «он уполз». Если вам все-таки очень хочется воскресить героя (с такой ситуацией столкнулся Конан-Дойл, которого забросали письмами читатели, требуя возвращения Холмса), то оставляйте его в живых уже навсегда. Пишите о нем до бесконечности или оборвите историю без финала. Но убивать персонажа после воскрешения — это уже совсем моветон. А уж если вы этот трюк проделаете несколько раз, то сами понимаете, на какую единственную читательскую реакцию можно рассчитывать: — Сволочи, они опять убили Кенни! Даже самый наивный читатель не сможет всерьез воспринимать такие смерти. А обесцененная смерть — это уже, конечно, приговор автору. Ну, или сериал. Шутки над смертью Вечер, дождь. Английский джентльмен сидит у камина, протянув ноги к огню. Открывается дверь и мимо него, не говоря ни слова, проходит другой английский джентльмен и поднимается в спальню его супруги. Англичанин продолжает меланхолично шевелить поленья в камине. Через полчаса другой джентльмен выходит из спальни жены в состоянии близком к полной растерянности: — Сэр, сегодня ваша жена была чрезвычайно холодна ко мне. Английский джентльмен, продолжая шевелить дрова: — Да она и при жизни-то не отличалась особым темпераментом. Можно ли смеяться над смертью в произведении, которое не является комедией? Конечно, можно. Смеяться можно над чем угодно, в том числе над совершенно не смешными вещами. Собственно, по-настоящему смешных вещей на свете не так уж много. Вопрос лишь в том, как именно смеяться. Человечество испокон веков шутит над смертью, потому что таким образом справляется с самим фактом ее необратимости. Существует вполне историческое понятие «юмор висельника», когда приговоренный к смертной казни потешал толпу прямо на эшафоте: пока он шутит, и публика смеется, его не вешают. Любой юмор, связанный со смертью, это юмор висельника, поскольку сам предмет мрачный и тяжелый. Но хороший черный юмор, сарказм, dry humor могут быть вполне уместны. Они также являются хорошей фишкой для антигероев вроде доктора Хауса. Но откровенное глумление никому не к лицу, оно сделает героя неприятным в глазах читателя. Соответственно, если вы именно этого добиваетесь, то антипатичный герой или злодей наберут больше баллов по шкале отвратительности, если будут шутить над чужой смертью. Большая разница заключается и в том, КТО именно шутит: герои или автор. Одно дело персонажи-летчики Второй мировой подшучивают друг над другом, снимая напряжение («Как, ты, слепошарый, все еще жив?»), а другое дело — подобный же авторский тон. Стоицизм перед лицом смерти Как говорил мой старик отец, прежде чем покинуть этот говенный мир: лучше умереть спокойно, чем жить и волноваться. — фильм «Харли Дэвидсон и ковбой Мальборо» Люди боятся смерти, но некоторые пытаются выработать к ней стоическое отношение. Грубо говоря: раз уж она за всеми придет, то какой смысл переживать? И если большинство персонажей будет, как все обычные нормальные люди, бояться надвигающейся смерти, то некоторые персонажи — как правило, очень эффектные — могут относиться к смерти с показным или даже настоящим равнодушием. Как прописать такого персонажа, чтобы он не выглядел смехотворным мамкиным циником? Подобное отношение к смерти должно укладываться в личность героя, отвечать остальным его чертам. Классический пример — Базаров с его нигилизмом. Ему откровенно нравится шокировать своими высказываниями людей и подначивать трепетного друга Аркадия.  — А все-таки она прелесть, — промолвил Аркадий. — Этакое богатое тело! — продолжал Базаров, — хоть сейчас в анатомический театр. — Перестань, ради Бога, Евгений! Это ни на что не похоже. — Ну, не сердись, неженка. Сказано — первый сорт. Базаров — типичный антигерой, «на лицо ужасные, добрые внутри». Все тот же доктор Хаус, jerk with a golden heart: показной (?) стоицизм скрывает человечность, а циничные замечания о смерти не мешают буквально «положить жизнь за други своя», спасать и помогать людям. Поскольку лично я не верю, что на свете есть хоть один человек (кроме святых и конченых психопатов), кто искренне пожмет плечами в свете неминуемого «валар моргулис», стоицизм и цинизм персонажа лучше всего сочетаются с золотым сердцем. Тогда получаются очень харизматичные герои. Если цинизм есть, а сердца нет, то, как сказано выше, получаются мерзавцы (иногда тоже харизматичные). Смерть — сон? Умереть, уснуть; Уснуть! И видеть сны, быть может? Шекспир. Гамлет (перевод Б. Пастернака) Смерть = сон — кажется, одно из самых старых сравнений, известных людям. «Она выглядела так, словно мирно уснула». «Теперь он, наконец, обрел покой». Это, конечно, исключительно дело самого автора, желает ли он внести таким сравнением некие умиротворяющие нотки, но любой человек, который видел покойных своими глазами, скажет вам так: мертвый человек совсем не похож на спящего. Их можно перепутать разве что издалека. Вблизи все, увы, трагически очевидно. Мне также совершенно непонятно воспевание красоты мертвого тела и лиц покойных красавиц, которые часто встречаются в романтической литературе. Даже если тление еще не успело коснуться покойного, опустошенное тело без души (разума, духа, называйте, как хотите) производит настолько удручающее впечатление, что нужно прямо очень сильно хотеть увидеть в этом красоту. Особенно после того, как над ними поработают в морге, наложив на лицо довольно грубый слой грима. Но, как и сравнения со сном, подобные замечания в описании позволят как-то сгладить и смягчить трагические обстоятельства. Также, если вы описываете покойного, важно помнить, от чего именно он умер. Например, инсульт может до неузнаваемости исказить черты. Или если, например, над телом поработала вода. Тут при всем желании ни про какой мирный сон писать нельзя. Убийство Второе убийство в романе часто оживляет события. Агата Кристи Королева детектива знала, о чем говорила. Убийства вообще очень оживляют сюжет. Особенно в самих детективах. Кристи писала, что, если убийство произошло в самом начале, а потом никого больше не кокнули, то, пока идет расследование, читатель уже к середине может заскучать. Так что в детективах и приключениях смело валите народ пачками, на радость публике. В драме и трагедии наоборот лучше с этим не переусердствовать. В них убийство можно сделать случайным. Или, как в «Преступлении и наказании» использовать как завязку сюжета. Или, как в «Идиоте» ближе к концу, в качестве развязки. В произведениях на военную тему смерть идет фактически фоном событий, поэтому убийство воспринимается как часть общей трагедии, а не отдельное событие. Война сама по себе — одно большое убийство. Ремарк все сказал в «Черном обелиске»: Война? Я нахожу это не очень-то и ужасным! Смерть одного человека: это катастрофа. Сотня тысяч мертвецов: это статистика! Так и любые массовые смерти в романе никогда не произведут такого впечатления, как смерть одного важного героя. Однако если это описывать не походя, не в качестве простой констатации факта (Ролинг в ГП с этим здорово промахнулась, не показав смерти Люпина и Тонкс, а лишь их трупы потом), то можно создать общее очень сильное и тяжелое впечатление, трагедии не столько персонажа, сколько мира в целом. Самоубийство Все чаще думаю — Не поставить ли лучше Точку пули в своем конце. Сегодня я На всякий случай Даю прощальный концерт. Владимир Маяковский Самоубийство само по себе трагично ВСЕГДА. В произведении оно создаст эффект, даже если речь идет о самом гнусном персонаже. В самоуничтожении есть что-то настолько неестественное и страшное, что всегда затрагивает человека. Поэтому это, конечно, очень сильный прием. Принято считать, что самоубийцы обычно оставляют записки: «В моей смерти прошу винить Клаву К.» и т. д. Если ваш герой это сделал, а его труп кто-то обнаружил, не кидайтесь сразу к записке. Дайте обнаружившему персонажу (а на самом деле — читателю) отойти от шока. Если сразу перейти к записке, впечатления могут смазаться. Обязательно прочитайте медицинские материалы о том, что происходит с телом в случае такого-то вида смерти. Например, в кино нас всегда жалеют и не показывают, что происходит с телом после повешения или казни на электрическом стуле. Если вы не готовы описывать неприятные натуралистические подробности, лучше вообще отказаться от любых описаний: свил петельку, просунул в нее голову, спрыгнул с табуретки, все. Иначе и хруст шейных позвонков, и лужа на полу, и т. д. и т. п. Прощальные слова — Любимая! Нас атаковали мутанты. Леха погиб, Света ранена, боеприпасы на исходе. Связь сейчас пропадет! — Кто. Такая. Света?! В литературе и в кино ужасно любят давать героям последнее слово. Покаяться в грехах, попрощаться с родными и близкими, сказать свое финальное и решительное fuck you миру. Это все, конечно, очень здорово, если вас не сильно чешет реализм. Конечно, и в жизни такое может произойти, что люди успевают что-то сказать. Но чаще всего — нет. Никто ничего не успевает. Схватился за сердце и упал. Вот пуля пролетела и ага. Мое мнение: последние слова на смертном одре или в чьих-то любящих объятиях, не оборванные смертью, — это дурной пафос и мелодраматизм. Если у вас как-то не проявит себя быт со своими банальными подробностями, если не даст о себе знать причина самой смерти, если герой отойдет слишком легко, если успеет прочитать целую речь, — ну, я надеюсь, что вы гений; у всех остальных это будет пафос и мелодраматизм. Лучшее описание смерти в литературе из всех, что я знаю: — Чего вам дать, мастер? — спросил Барон и вытер платком лоб Мольера. — Свету! — ответил Мольер. — И сыру пармезану. — Сыру! — сказал Барон служанке, и та, потоптавшись, поставила свечку на кресло и выбежала вон. — Жене скажите, чтобы поднялась ко мне, — приказал Мольер. Барон побежал по лестнице вниз и позвал: — Кто там? Дайте свету больше! Госпожа Мольер! Внизу одна за другой загорались свечи в чьих-то трясущихся руках. В это время там, наверху, Мольер напрягся всем телом, вздрогнул, и кровь хлынула у него из горла, заливая белье. В первый момент он испугался, но тотчас же почувствовал чрезвычайное облегчение и даже подумал: «Вот хорошо…» А затем его поразило изумление: его спальня превратилась в опушку леса, и какой-то черный кавалер, вытирая кровь с головы, стал рвать повод, стараясь вылезти из-под лошади, раненной в ногу. Лошадь билась и давила кавалера. Послышались совершенно непонятные в спальне голоса: — Кавалеры! Ко мне! Суассон убит!.. «Это бой под Марфе… — подумал Мольер, — а кавалер, которого давит лошадь, это сьёр де Моден, первый любовник Мадлены… У меня льется из горла кровь, как река, значит, во мне лопнула какая-то жила…» Он стал давиться кровью и двигать нижней челюстью. Де Моден исчез из глаз, и в ту же секунду Мольер увидел Рону, но в момент светопреставления — солнце в виде багрового шара стало погружаться в воду, при звуках лютни императора д’Ассуси. «Это глупо, — подумал Мольер, — и Рона и лютня не вовремя… Просто я умираю…» Он успел подумать с любопытством: «А как выглядит смерть?» — и увидел ее немедленно. Она вбежала в комнату в монашеском головном уборе и сразу размашисто перекрестила Мольера. Он с величайшим любопытством хотел ее внимательно рассмотреть, но ничего уже более не рассмотрел. В это время Барон с двумя шандалами в руках, заливая лестницу светом, поднимался вверх, а за ним, волоча и подбирая шлейф, бежала Арманда. Она тянула за руку девочку с пухлыми щеками и шептала ей: — Ничего, ничего, не бойся, Эспри, идем к отцу! Сверху послышалось гнусавое печальное пение монашки. Арманда и Барон, вбежав, увидели эту монашку со сложенными молитвенно ладонями. «Святая Клара…» — подумала Арманда и разглядела, что вся кровать и сам Мольер залиты кровью. Девчонка испугалась и заплакала. — Мольер! — сказала дрогнувшим голосом, как никогда не говорила, Арманда, но ответа не получила. Барон же, с размаху поставив шандалы на стол, прыгая через ступеньку, скатился с лестницы и, вцепившись в грудь слуге, зарычал: — Где ты шлялся?! Где доктор, болван! И слуга отчаянно ответил: — Господин де Барон, что же я сделаю! Ни один не хочет идти к господину де Мольеру! Ни один! Булгаков. Жизнь господина де Мольера