Последний снег

Я кончился, а ты жива. И ветер, жалуясь и плача, Раскачивает лес и дачу. Не каждую сосну отдельно, А полностью все дерева Март пришел слишком поздно, и сакура так и не сумела зацвести. Его это показушно расстраивало. И улыбало. Он увидел Рукию на столбе и не сумел устоять. Молодость диктует свои законы. Пустота на три с половиной месяца, пока маленькая шинигами сражалась, писала отчеты и замораживала взглядом и сердцем, оказалась невыносима для семнадцати лет. Он увидел ее, когда провожал домой свою девушку, которую завел, чтобы не отрубить себе однажды невыносимо тоскующие руки, а направить их в более мирное, пышное и светловолосое русло. — Остановись! — приказал он самому себе, привыкший к сладкой песни раздвоения личности. Когда личность поломана, а судьба смята, это наилучший вариант, чтобы выжить. Ради таких вот моментов. Как по сценарию, синее небо и огромная распятая луна перечеркнуты тончайшим и красивейшим силуэтом, словно молнией. Даже отсюда, с расстояния трех тысяч черных лун и одной маленькой метели, он различал гордый профиль и виновато опущенные плечи. — Остановись! — И теперь эти слова относились не к нему. Богу? Небу? Маме? Не было тоски. Он студент, он умеет водить машину и прикуривать небрежно дешевые сигареты, но не умеет больше чувствовать реацу. Время диктует свои нормативы, которые и раздражают больше, чем мандарины, и манят, пользуясь повышенным гормональным фоном. Больше не шинигами, уже просто человек. Он полюбил думать, что становится противен сам себе. И знал, что лгал при этом. Он увидел Рукию на фоне ночного неба, как когда-то, в совсем другой своей истории, и не сдержался. Плотина прорвалась. Рыжий задохнулся от приступа нежности и любви к самой загадочной шинигами в обоих мирах. Было ли это на краю земли? Или, может, вне мира и его банальных законов, где человек не имеет права просто любить и быть любимым? Он запутался, ибо был всего лишь студент, а студентам такая мелочь не по карману и душе, три закона Ньютона вращают студенческую планету с самыми красивыми блондинками, отцовскими машинами, первым самостоятельно купленным пивом и приступом кашля от сигарет, без темноволосых и синеглазых, что самое главное. Он стоял и смотрел, как черная бабочка медленно рассекает ночной воздух тонкими крыльями, и чувствовал себя самым счастливым на земле. Шумел ветер, который всегда не вовремя. Шуршали полы ее кимоно. Она молчала. Темные окна ночной Каракуры зажгли свои поминальные огни в память о самых странных отношениях и самой надорванной любви. Окна его собственного дома давно уже потухли. Младшим сестрам нужен сон и тренировки в подвале сумасшедшего продавца, а брат их не считает нужным включать свет в мертвой комнате. Ибо есть ли жизнь в десяти квадратных метрах, где не пищит отчаянно и свирепо телефон и не подергивает носиком странная девчонка в ворованной пижаме?.. Было ли это на краю земли? Все это: казнь, приключения, сражения и победы — все те тысячные осколки его единственной истории, так и не завершенной по сценарию, по желанию, по мгновению?.. Или, может, ему все это просто приснилось, и черт с ним, с этим мелким до боли за грудиной силуэтом, чьи огромные нечеловеческие глаза ворвались в сердце, чтобы навечно разрушить Его жизнь и попробовать построить Их. Не вышло? Он знал, что на него сейчас смотрят, — и от одной этой мысли ему становилось сладко и дурно, как будто что-то уже могло изменить эти чистые незапятнанные страницы новой истории, в которой было так много удовольствий и так мало счастья. Мог ли он еще три года назад подумать, что найдутся однажды такие глаза, за которые он будет готов играть роль последнего брошенного в своем мире идиота и даже гордиться ею? Мог ли он предположить, что после убийства матери будет способен еще испытывать такое вот дикое отчаянье — навзрыд, наотмашь бьющее по щекам и рыжим вискам? Ну, давай же, Кучики Рукия... Давай... Подсказать? Ичиго, рыжий балбес... Шумели листья на сказочно подстриженных кустиках у жилых домов, шумели натянутые провода и шумело, безумно шумело утомленное семнадцатилетнее сердце, отказывающееся верить в то, что можно вот так обрывать связи. В следующее мгновение он осознал, что она покинула его навсегда. И это навсегда нельзя уже будет изменить, ибо у главных героев уже другие приоритеты. И если кто-то становится студентом и заводит девушку, кто-то может выйти замуж и стать лейтенантом. Безо всяких там временных шинигами. К черту их. Временно быть как свой среди своих, чтобы потом обнаружить себя чужим. В обоих мирах и в одном-единственном синеглазом сознании. Он ужаснулся. Шуршали полы ее кимоно да прядки волос, сбитых ветром. Шептали ее губы у его уха, и мягкие пальцы теребили ремень зангетсу. Шумели три ледяных танца и движения цепи на гарде. Весь мир шумел в нетерпеливом ожидании развязки этой самой странной истории — а они молчали. Он посмотрел на темнеющие окна, за которыми кто-то любил кого-то, и ему показалось, что он сделал это мгновение назад. И тогда ему стало страшно оттого, что он никак не мог более понять, о чем думает Рукия в небе, где так красиво тонкий ее силуэт перечеркивает всю его семнадцатилетнюю, невыносимо долгую жизнь. — Остановись... Вяло и как бы защищаясь он закрыл глаза, потому что никогда ничего не боялся, а ей хотел показаться слабым и брошенным. Может быть, тогда она не покинет его больше. Было ли это на краю земли, Рукия? Там, где свет и тьма сливаются в одного-единственного человека, черная луна осмелилась полюбить белый снег. Осмелилась полюбить, а бросить свой свет на его ледяные лохмотья не решилась. Глупая она была, эта луна. Или, может, не была, а будет? Законы времени берут свое. Навстречу снегу всегда идет март с его капелью и трижды проклятым цветением сакуры, Рукия. А значит, никогда и никто не сумеет закончить эту историю на краю земли, на останках истории. — Остановись, Рукия... Тебя обманули. Он еще долго не мог понять, что ее давно уже нет рядом. Он умел водить машину, но не умел больше чувствовать реацу. Шептали ее губы у его губ, ее пальцы скользили по обнаженной его груди, ее локоны падали ему на плечи — а он целовал их. Он шел в темноту, а за ним стеною шел последний снег, холодный и невидимый, как она.