лёд

Генри и Джетт проходят вместе четыре зимы и четыре неловких подростковых "доброе утро". В голове у Генри заикающаяся пустота и одурительное молчание, будто отец забрасывает в камин по уродливенькой негорящей балки, деревенским недоумком возмущаясь на треклятые бесполезные куски древесины, разбивая голосом в черепной коробке корабли об скалы холодного рассудка. И это бы начинало сводить с ума, если бы Джетт так добродушненько не сбивал писк в черепной коробкой разговорчиками о непроходимости местности и происшествии на площади, не щёлкал бы пальцами перед лицом, говорил, мол, он, конечно, не ожидал, что ты приведёшь его в бар к первым красоткам на деревне, но это место хуже, чем цитадель, чем ты вообще думал, Генри, когда решил пойти сюда? Лёд раздирает ноги через обувь, наждачкой шоркает чувствительную тонкую кожицу, потому что не хватило еды для веса больше тридцати девяти килограмм и ног до клирика, а лёд продолжает биться осколками, воздушно капельным путём попадает в лёгкие, дикой псиной дрёт альвеолы. Джетта скручивает от уродливой боли. Джетта нужно лелеять, как дурного мальчика из богатенькой семьи или старую вещицу, говорит самому себе, мол, так правильно, так надо. И Генри не то что бы хотелось спорить, поэтому он услужливой тварью подхватывает Джетта под плечи, вдыхает и выдыхает клубки дыма и чуть понурено улыбается, когда Джетт без лишней активности принимает помощь. Спустя минуты они промёрзшими до тонких косточек псинами ютятся под уступом какой-то горы, Джетт предпочитает тут же начать выдирать себе сердце худенькими от голода пальчиками, а Генри решает обойтись пристальным взглядом в чужие глаза и раздирать кожу перчаток выросшими за это время ноготками. Ноги вмерзают в лёд, как атомы с одинаковыми ядрами рейсом титаника рушатся и соединяются в одно. Через тридцать четыре минуты Джетт начинает неловко жаться к тебе, мой милый Генри, бубнит что-то про жар и холод, про изнуряющий голод, а потом начинает смеяться в твою холку, говорит, мол, надо же было умудриться так вляпаться. Джетт - это добродушная улыбка дворовой псины, что с ней же убежит, сжимая в зубах чей-то кусок мяса, будь то оставленный для несчастных дворовых щенков, будь то останки умершего маленького мальчика от проклятья снежной королевы. Генри случайно пересекается взглядом с неловкостью, смотрит так по-щенячьи, даже сквозь кожаные перчатки чувствует тепло чужой руки. И до того, как позволить Джетту зацеловать свои уста, Генри обещает переродиться дворовой собакой, что не умрёт в душной деревеньки на краю сказочного королевства. в тот вечер они ложатся без ужина, чтоб утром проснуться от голода утром без завтрака, чтоб однажды уснуть от бессилия.