Молнии в кружках и на губах

Клубистые тучи слишком быстро наползли на спокойное небо цвета индиго и сокрыли серп молодого месяца над ярко-синим Токио. Частые, непосредственные капли шлепали по бетонным многоэтажкам и проезжающим по мокрой асфальтированной дороге машинам. Кроны деревьев склонялись пред сильными порывами свежего ветра, иногда даря ему уже совсем старые листья с намокших веток, а тот кружил их в заурядном танце, после чего бросал в растекающиеся от воды зеркала. Пахло свежестью, ночью и спокойствием. Небесное пространство надламывается от ужасающего грохота и из появляющихся трещин брызгают слепящие молнии, что на секунду дают глазу увидеть тысячи косых линий дождевой воды. Детектив неподвижно стоит на пустой крыше недавно отстроенного здания. Его голова запрокинута, веки опущены, а алебастровая кожа кажется прозрачной из-за слишком большого контраста с угольной серостью воздуха и поникшими от влаги волосами оттенка смоли. Тонкая кофта прилипла к сутулому телу, джинсы отяжелели в несколько раз, но Рюдзаки всё равно. Очередной гром. Тот улыбается бесцветными губами мечтательно, умиротворённо и по-детски мило, пока в груди плещется приятно тягучая и тёплая жидкость. Мурашки пробегают по позвоночнику вовсе не от холода, — несмотря на свою свою давнишнюю проблему с слишком тонкой кожей, Рюдзаки не замечал дискомфорта, от слова, совсем, — а от восторга, тихого и уютного, будто он сидит возле камина с потрескивающим огнём поздним вечером. Ему хочется забыться под этим ливнем, он желает, чтобы тот смыл все воспоминания за последние двадцать пять лет, оставляя в голове слишком идеальную белую комнату без единой её составляющей: только ослепительно чистые стены, голый пол и потолок, в которых любому другому стало бы невыносимо тошно, а детективу — неописуемо спокойно, ведь золотым шестерёнкам разума больше не будет нужды двигаться хоть как-то, если двигаться нечему. Отблеск молнии, слишком близко ударившей, проник сквозь закрытые веки. Рюдзаки думает, что стоит бы отойти от огромной спутниковой тарелки на более далёкое расстояние во избежании несчастного случая, однако эта мысль испаряется так же быстро, как образовалась. После всего, через что L пришлось пройти, смерть до сих пор страшит его, но, к счастью или, наоборот, сожалению, несколько меньше, чем, скажем, год назад. Благодаря тому "воспоминанию", которое тот не посмел бы стереть, и которое прямо сейчас с несколько смешливым недовольством, скользящим в пружинящей походке, направляется прямо к нему через непроглядную стену шумящего ливня, ожидание неизбежного стало намного более лёгким бременем, что нёс каждый человек. Рюдзаки лениво повернул голову, тут же невидимо усмехаясь. Лайт, чьё светлое пальто стремительно покрывается тёмными пятнами влаги, инстинктивно прикрывает сощуренные глаза ладонью-козырьком, а по хмурому выражению лица было сразу понятно всё его отношение к происходящему. L ведь знает — парень с самого детства ненавидит дождь. Юноша останавливается в нескольких шагах от ожидающего его действий L. Он с раздражением кривит губы. — Рюдзаки, скажи, — начинает Лайт, всё же сумев перекричать разбивающиеся о крышу капли, — мне тебя убить прямо на месте? С плавной улыбкой детектив вновь поднимает прикрытые глаза к небу. — Учитывая твоё прошлое, я бы даже насторожился после такого вопроса, — притворно задумчиво протянул он с громкостью, лишь немногим ниже, чем у собеседника. — Брось, я же просил тебя, — сразу тушуется шатен, отводя горделивый взгляд сначала куда-то в сторону, но затем вернув на худой силуэт перед собой. Он хотел было что-то ещё сказать, но тут же закрыл рот. Детектив казался... Необычным. То есть, больше прежнего. Лайт вдруг неопределённо нахмурил брови, скакнул глазами по застывшему L снизу вверх и любопытства ради спросил: — А что ты… Вообще делаешь? — Ничего особенного, — выдохнул мягко детектив, теперь уже полностью опуская мокрые ресницы. — Просто наслаждаюсь погодой. Юноша пренебрежительно фыркнул. — И, видимо, делаешь это на протяжении целого часа. После такого «наслаждения» ты заработаешь себе воспаление лёгких с — как ты там говоришь? — вероятностью девяносто девять и девять десятых процента, — передразнивает прыснувшего от смеха Рюдзаки Лайт. «Странно, такого раньше не было, — подумал он немного растерянно. — Хотя не думаю, что что-то будет отличаться от прошлых разов». После недолгой тишины, парень, шлёпая по лужам, подходит к партнёру вплотную и уже без подстрекательств тихо хмыкает. Он с готовностью снимает с себя пальто и накидывает на чужие плечи, отчего детектив, пошатнувшись, как от лёгкого толчка, тут же выныривает из забытия, непонимающе оглядывая подарок. — Идём внутрь, — шатен кивнул в сторону навеса. — Мы оба уже достаточно промокли. К тому же, ты дрожишь. L посмотрел на него одним из тех взглядов, которые Ягами до сих пор не научился идентифицировать. Была ли это растерянность, небольшое разочарование или тихая просьба постоять здесь ещё немного? А может, тому просто требовалось время на полное понимание сказанного предложения? Лайт не знает, но уже через несколько секунд Рюдзаки берётся за полу пальто двумя пальцами, придерживая и чуть потягивая на себя, чтобы то не упало, разворачивается к нему полностью и после секундной грусти в глазах кивает. — Хорошо, Лайт. Парень в который раз чувствует вспыхнувшие колкие огоньки под сердцем, и счастливая улыбка снова затрагивает его губы. Он никогда бы не подумал, что если Рюдзаки уберет из его имени этот суффикс, ему это придётся настолько по душе.

***

— Ты насквозь мокрый, — сдержанно возмущается Лайт, тщательно вытирая голову безропотно стоящего в открытой душевой кабине детектива. — Вроде умом не обделён, а на такие глупости способен. Как ребёнок. Первым делом, войдя в номер, парень потащил за собой Рюдзаки, приказав ему в срочном порядке снять непригодные для использования вещи, после чего принять душ и выйти к нему, пока тот сам переоденется в комнате. Однако из-за слишком большой нерасторопности последнего, который, казалось, пребывал в неком подобии коматоза, Лайту пришлось взять дело в свои руки — иначе процесс затянулся бы на десятилетия. Рюдзаки даже не старался выглядеть виноватым: а ведь именно из-за него взволнованному его затяжным отсутствием юноше пришлось выскочить на крышу во время самой ненавистной ему погоды и тоже изрядно намокнуть, прежде чем они вернулись в здание. — Я не хотел беспокоить тебя, Лайт, — говорит детектив, по инерции двигая головой в такт движения чужих рук, сушащих его волосы. — Такая погода не вызывает у тебя спектр положительных эмоций, поэтому я решил не говорить, где буду находиться. — Довольно странная логика, — хмыкнул тот с каплей обиды. — Ничего, что я мог бы и избежать волнения за твою важную персону, сообщи ты мне, что хочешь постоять под ливнем на крыше? — В таком случае, ты пришел бы намного раньше. — Разумеется, — слегка пожимает плечами Лайт. — Я ведь понимаю, что при таких погодных условиях могут появиться разного рода болезни, а вместе с ними — осложнения. Только вот мне почему-то кажется, тебе это объяснить будет невозможно. Рюдзаки победно ухмыляется и прикусывает ноготь, к тому времени как юноша уже закончил. Смоляные волосы всё ещё не до конца были высушены: кое-где даже сейчас липли к шее тонкими прядками, но по-большей части они напоминали исходный, растрепанно небрежный вид, к которому — после сотен попыток привить детективу любовь к расчёске — привык даже Лайт. — Иди переодевайся, — говорит юноша, повесив полотенце на полотенце-сушильник и направившись к двери вместе с медлительным детективом. — Надень что-нибудь по-теплее — твоя дрожь меня уже беспокоит. Он со вздохом облокачивается об косяк и скрещивает руки, внимательно наблюдая за чужими копаниями в шкафу. L тем временем уже надел нижнее бельё, найти которое труда не составило, а вот по поводу поиска остальной одежды возникла незначительная загвоздка. Парень всё так же смотрит на застывшего в нерешительности детектива, а тот, не мигая, — на содержимое шкафа, которое он будто первый раз видит. — Лайт, у меня есть небольшая проблема, — озвучил Рюдзаки после небольшой паузы. Он разворачивается к вопросительно приподнявшему брови парню, и поясняет: — У меня нет вещей, отличающихся от повседневных. Со слегка сконфуженным видом детектив опускает глаза в пол и начинает медленно почёсывать затылок с целью создания вида озадаченности. Лайт даже не пытается сдержать улыбку от такой качественной попытки перехитрить его. За то время, что они провели вместе, он слишком хорошо изучил Рюдзаки, чтобы не суметь отличить настоящее раскаяние от притворства, и иногда детектив забывал об этом. Хотя, казалось бы, полгода провели в обществе друг друга, пора бы запомнить. Ягами с театрально усталым вздохом подходит к шкафу, с лёгкостью находит свой тонкий, но достаточно тёплый чёрный свитер и передаёт его с любопытством следящим за ним L вместе со светлыми штанами, которые юноша просто заставил того купить — наблюдать одни и те же одинаково синие джинсы парню слишком уж приелось. — Тебе ведь просто нравится носить мою одежду, — спокойно произносит Лайт и с уверенной улыбкой наблюдает за торопливо одевающимся Рюдзаки. — Нет, с чего ты взял? — возражает он с невинным выражением лица, после того как просунул руки в рукава. — Твои вещи мне велики в плечах, к тому же — слишком ярких цветов. За его спиной мелькнула молния, небо предостерегающе зарычало. L чуть повернул голову, желая увидеть то, что за окном, хотя бы краем глаза, но ему не позволили. — Для тебя не это главное, — продолжает гнуть свою линию парень. Плавно улыбаясь, он делает шаг вперёд, кладёт руки на тонкую талию детектива, вернувшего ему своё внимание, и начинает едва оглаживать пальцами, после чего наклоняется за поцелуем. Юноша чувствует, как партнёр возвращает ему улыбку, полную доверия и радости. Рюдзаки закрывает глаза, а его холодные ладони по-привычному чувственно обхватывают лицо Лайта с целью притянуть ещё ближе, пока тот для удобства наклоняет голову. Шатен неторопливо и до одурения нежно сминает бесцветные губы L, иногда лижет их, чуть щекоча, отчего у второго внутри вибрирует смех. Детективу безумно нравится то, что благодаря этому человеку он может испытывать палитру эмоций, ранее не доступных для его понимания, а теперь — бьющих ключом, как молодой ручей ранней весной. Низ живота то сильнее, то слабее тянет тупая, но приятная боль, и Рюдзаки, коротко посмеивающийся между поцелуями, с упоением зарывается в ореховые волосы на затылке, начиная оттягивать их или просто перебирать. Он в восторге от всего происходящего, причём ещё с самого начала их отношений. Лайт прекрасно понимает его, ведь сам испытывает то же самое, поэтому ни разу не порицал за эмоции. Ему, наоборот, до покалывания в груди нравится видеть на бледном лице счастливую улыбку или слышать приглушённый, но искренний смех. Юноша кладёт ладони на приподнятые плечи детектива, медленно водит по ним кругами, после чего несильно прикусывает чужой язык, снова провоцируя смешок. Он с тихим звуком отстраняется от сладких на вкус губ доверчиво прижавшегося к нему Рюдзаки, оставляет последний невидимый след на линии челюсти рядом с подбородком и прислоняется лбом к чужому, едва влажному от недавней ванны лбу со спокойным вздохом. — Тебе важен мой запах на них, — шепчет он со всё той же улыбкой приподнявшему ресницы Рюдзаки, отзеркалившему его мимику. Тот опускает руки на спину парня, чтобы без сожалений смять ткань новой рубашки, обнимая крепко и с умиротворением на душе. — Верно, — с лёгкостью соглашается L. Он довольно утыкается носом в чужое плечо, выдыхая полной грудью и прикрывая глаза, пока слух ласкает приятный шум дождя на фоне. — Мне действительно важен твой аромат, Лайт. Мне всегда нравилась ваниль, но запах жасмина я слышал редко. В глазах юноши заскакали огоньки веселья и чего-то обволакивающего радужку, как кофе с молоком — таким же согревающим, приятным и мягким на вид. Точно — нежность. Погода же оказалась, на удивление, недовольна столь долгим уединением героев. Гром снова проносится над зданием, а номер несколько раз озаряет белая вспышка яркого света. Лайт с небольшой тоской отдаляется от Рюдзаки и со вздохом говорит: — Я пойду. Могу ведь не успеть. — Успеешь, — уверяет детектив, прикусывая палец. — Дождь обещали до следующего утра. — И всё-таки, — парень усмехается, разворачивается и идёт к двери. — Синоптики ведь могут ошибаться. Рюдзаки ничего не отвечает. Когда номер опустел на одного человека, он разворачивается к окну и медленно подходит к нему. Детектив завороженно изучал ослепляющий яркостью город за стеной дождя, иногда прослеживая за скатывающимися по скользкому стеклу каплями. Так спокойно. Покачав головой, чтобы вернуться в реальность, детектив возвращается к шкафу, находит две подушки, не слишком большие, но удобные, затем — широкий плед, кладёт все это перед окном у самой кровати, включает одну прикроватную лампу в качестве будущего ориентира, а верхний свет, наоборот, убирает. В полутьме Рюдзаки был будто своим: в груди сразу появилось ещё большее ощущение уюта и счастья. Он садится на одну из подушек, подтягивая к груди только одну ногу, вздыхает и прислоняется к матрасу позади, снова засматриваясь на происходящее снаружи. На улице стало ещё темнее, словно их здание находилось в центре песчаной бури, где видимость нулевая. Интенсивность дождя снизилась, благодаря чему можно было видеть дальше полуметра. Лайт возвращается спустя десять минут с двумя кружками дымящегося шоколада, чей сладкий аромат Рюдзаки уловил, ещё когда парень шёл по коридору. С помощью света в конце комнаты он доходит до удобно устроившегося на полу детектива без происшествий, протягивает тому напиток, после чего выключает бра и садится рядом с L, накрывая ноги каждого пледом. В душе Рюдзаки был нескончаемо рад всему этому: погоде, заботе, пониманию, а также — выработанной абсолютно случайно привычке проводить подобные вечера именно таким образом, однако внешне выглядел отстранённым, даже слегка вялым. Он обхватывает кружку двумя руками, немного отпивая с немигающим взглядом, устремлённым в окно, после чего медленно выдыхает и чуть приподнимает уголки губ. Смотревший на него юноша беззлобно ухмыляется, тоже делая несколько глотков, облизывает губы и приглушённо произносит: — Ты так и не объяснил, почему во время такой погоды тебя невозможно узнать. Рюдзаки с коротким смятением моргнул, ненадолго задумываясь. — Не знаю, — едва заметно пожал он плечами. — Я просто люблю дождь, как, например, ты — солнечные дни. Для меня он всегда был чем-то, что помогало избавиться от всех остатков неприятных эмоций, смывал их подчистую, после чего внутри остаётся немыслимая лёгкость и ощущение безграничной свободы. — Детектив отставляет кружку, наклоняется вперёд и начинает выводить пальцем разные узоры на запотевшем стекле. Лайт заинтересованно прищуривается и, боясь спугнуть такого Рюдзаки, молча внимает каждому слову, а параллельно с этим следит за чужой рукой. — Запах влажной травы, земли, молнии в воздухе, мокрого асфальта и пустоты улиц всегда приводил меня в восторг, хотя я даже не понимаю, что в этом особенного, — нарисовав тучку с грозой, он криво улыбается, и, продолжая свое занятие, добавляет: — Когда я был ребёнком и начинался дождь, остальные дети всегда бежали под крышу, чтобы не намокнуть. Я же оставался стоять и искренне не понимал, почему все бегут. Ведь это так приятно и совсем не опасно для жизни, а значит, повода для паники быть не должно. Он вдруг грустно вздохнул, когда посмотрел на появившийся на стекле цветок. — С того времени ничего не изменилось, — его голос стал более монотонным и сухим. — Люди всё также бегут под навес, а я все так же не могу понять, в чем причина такой реакции. — Так значит, ты плювиофил, — изрекает с теплой улыбкой Ягами, кладя руку на поднятое колено. — А я думал, тебе нравятся все тусклые дни. — Отчасти так и есть. Из-за долгого нахождения на солнце моя кожа начинает шелушиться, а это не слишком приятно. Когда молчание затянулось, Лайт решает как-то подтолкнуть Рюдзаки к какому-либо новому факту из его прежней жизни, о которой тот знает не слишком много, но и нельзя сказать, что совсем ничего. Конечно, ему бы хотелось выяснить всё в мельчайших подробностях, но нервировать L, чьи воспоминания о прошлом чаще всего были не такиму уж радостными, он не стремится. Поэтому, когда тот рассказывает что-то, пусть даже незначительное из своего детства или более взрослого возраста, юноша старается не упустить ни одной детали, а вместе с тем тактично наводит Рюдзаки на новые рассказы. Чаще всего — ему удаётся. Лайт тоже подсаживается поближе к окну и, спокойно улыбнувшись на изучающий взгляд сбоку от себя, берёт пример с детектива, начав рисовать. Подушечку пальца охватил колющий холод, и он стал влажным от испарений, на что остальная кожа отреагировала мурашками. — Неужели не было никого, — старательно подбирает слова Лайт, не отвлекаясь от своего занятия, — кто разделял бы твою любовь к такой погоде? L давно уже понял, что тот просто хочет выведать о нём как можно больше подробностей, чтобы стать ближе. Но то, как осторожно Ягами это делает, заставляет Рюдзаки раз за разом чувствовать растекающееся в груди тепло. — Нет, — говорит он просто, и его лицо, как и весь номер, на секунду освещается вспышкой света. — Я всегда сторонился людей, поэтому не заводил ни с кем дружбу. Тем более, в том приюте, где я рос, такого понятия в принципе не существовало. Юноша, будто обожённый, резко убрал палец от стекла, на секунду замирая со всё ещё поднятой рукой. Признание Рюдзаки обухом ударило по голове, вызывая уж точно не радость от новой детали из жизни детектива. Он сжимает зубы из-за вины за свой вопрос, а L, заметивший чужой дискомфорт, заверяет: — Ничего страшного. — Извини, я и подумать не мог о таком, — признаётся тот, поджимая губы. — Ватари забрал меня оттуда, когда мне было восемь, — продолжает детектив. — Он воспитывал меня, учил всему, что знает сам и даже большему. Я не жалею, что моя судьба сложилась именно так, Лайт, а ты тем более не должен. Юноша взглянул на него неуверенно. Звучало это не слишком успокаивающе, однако напряжение немного спало. Он несколько раз моргает, снова на мгновение опустив глаза, а затем переводит их к ночному городу. Рюдзаки поступает так же, и на некоторое время они замолчали, каждый думая о своём. L, кое-как дотянувшись до кружки, отпивает ещё горячего напитка. Тут в его голове возник глупый вопрос, который против воли перетёк в слова. — Скажи, как ты думаешь, — обращается он к Лайту, — выйди я на крышу, когда ты был... им, ты бы последовал за мной? — Конечно, — без раздумий отвечает парень таким тоном, будто ему задали наиглупейший вопрос. — Непременно последовал бы, Рюдзаки. Только... — он тяжело вздохнул. — Скорее всего, мои намерения были бы не такими, как сейчас. Он аккуратно отодвигается к кровати, подтягивает плед и тоже уделяет внимание сладкому напитку, который единственный не вызывал у него рвотного позыва. Было слышно, как Рюдзаки хмыкнул, словно решил для себя что-то, а затем поставил кружку на пол. Он неспешно привстал, опёрся на плечо слегка удивившегося Лайта, перекинул через чужие бёдра ногу — на удивление, не снеся коленом вовремя отставленную кружку, — и, немного поёрзав, замер. Острый подбородок устраивается на чужой макушке, в тот момент как вытянутые руки безвольно вытягиваются на кровати. Из груди вылетает шелестящий выдох; Рюдзаки полностью расслабляется, позволяя Лайту прижать себя ближе. Тот умилённо приподнимает уголки губ — L редко когда так делает, однако это всегда обозначает лишь одно. Вопрошающий поцелуй в шею, и Рюдзаки инстинктивно зажимается, стараясь согнуться как можно сильнее. С плавной улыбкой, полной нежности и желания защитить от чего угодно, юноша неторопливо оттягивает ворот свитера прежде, чем его язык юркает в яремную впадину и начинает щекотливо вылизывать. Детектив резко выдыхает, слегка подаётся вперёд. Тонкие руки обвивают шею Лайта так, словно Рюдзаки боится, что того прямо сейчас не станет, и он снова останется в одиночестве, когда-то родном и знакомом. Тихий смешок и ровное дыхание опаляют молочную кожу, которая во время вспышек кажется кристально белой. Бережливые ладони проскальзывают под верхнюю одежду. Детектив чувствует их тепло, постоянную мягкость и то, насколько быстро начинает подчиняться им. Лайт дразняще медленно ведёт по талии, затем по спине, под конец перемещаясь к выпирающим рёбрам, по которым проходятся ногти. Рюдзаки плавно выгибается до хруста позвонков. Юноша мазнул губами по дёргающемуся от предвкушения кадыку партнёра и замычал от удовольствия, что подарили вцепившиеся в волосы на затылке тонкие пальцы. С опущенными для лучшего обоняния ресницами он ведёт носом по левой стороне чужой шеи, и L, чьи помутившиеся глаза блаженно прикрыты от наваждения и лёгкой прохлады, прижимается к нему плотнее некуда, при этом поворачивая голову так, словно уже не знает, каким образом сократить дистанцию между их телами до невозможного минимума. Он без стеснения щекочет чужое ухо тяжёлым дыханием вперемешку с короткими стонами, в то время как бёдрами начинает совершать недвусмысленные покачивания, от которых возбуждение ударяет в голову и низ живота сильнее прежнего. Прекрасно, он снова дрожит. Раз уж ему не позволили словить кайф от погоды, он получит его по-другому. — Чувствую, я всё же полюблю дождь, — пошутил шелестяще Лайт между поцелуями в основание шеи. — Я ведь могу передумать, — хрипло предупреждает Рюдзаки, хотя это было откровенной ложью. — Не ёршись, — отмахивается тот. Он заставляет распалённого L заглянуть себе в глаза, прежде чем аккуратно проводит по острым лопаткам теми же короткими ногтями, отчего второго охватывает судорога удовольствия. — Тебе всё равно нравится, когда я говорю тебе что-то во время самого процесса, признай уже. Детектив смотрит в эти смешливые глаза и коротко фыркает, едва поморщив нос. Он открывает рот для новой колкости, но парень моментально притягивает его к себе за затылок, утягивая в поцелуй со вкусом шоколада. L окончательно лишается своей строптивости: с гулким стоном начинает отвечать, упоенно и жадно, разжигая и так пылающее ярче некуда желание каждого. С тихими вздохами они отрываются друг от друга на секунду, чтобы снова слиться в одно целое, яркое и неизбежное. Шум дождя больше не на первом плане — он доносится словно из-за ватной стены, как и оглушительный гром вместе с ездой машин. Когда чужой язык обвивает его — Рюдзаки забывает, как правильно дышать; когда Лайт, ни на секунду не прекращая жгучие нежные губы ласки, переносит его на мягкую кровать и снимает свитер, который безжалостно отправляется на ковёр, — он полностью теряется в ощущениях. Тёмная комната идёт кругом, а разум требует только одного — продолжения. Детективу хочется всего и сразу, и он, несомненно, это получит. Подтянутое тело начинает призывно извиваться под умелыми руками и губами, а язык — нести бессвязную чушь, слишком тихую, чтобы ласкающий чужой впалый живот Лайт её услышал, и слишком глупую, чтобы её запомнил сам L. Ещё один раскат молнии, и детектив, чьё лицо в этот момент было повёрнуто как раз к окну, резко вдыхает, как после удушья, смотря на город ставшим абсолютно бессмысленным, но в то же время осознавшим всё взглядом. Что-то не так, как хотелось бы. Чего-то не хватает, причём настолько, что Рюдзаки задышал чаще, но не от возбуждения, а от негодования и испуга. Казалось, если он не подберёт недостающую деталь за несколько секунд, всё вокруг рухнет в тот же миг, исчезнет навсегда. Теперь ненужная голубая рубашка отправляется к свитеру, и L крупно вздрагивает, на автомате поворачивая голову к наклонившемуся к нему партнёру. Он на миг встречается с тем глазами, но даже этого хватило, чтобы понять загвоздку. Лайт припадает губами к низу живота Рюдзаки, обводит языком пупок, целует возле, пока руки безалаберно оглаживают бешено вздымающуюся грудь партнёра. Для большего удобства он разводит худые ноги детектива шире, накрывает ладонью паховую зону через ткань, и бёдра едва толкаются навстречу, а сверху слышатся подбадривающие стоны, один из которых перетекает во что-то на грани смеха и всхлипа. Шатен уже собирается привстать, но хриплый зов опережает его реакцию. — Лайт. Стоя на коленях, Ягами с полной растерянностью смотрит в бледное лицо, быстро соображая, что не так. Таким он видит Рюдзаки впервые. Тот практически недвижимо лежит на спине, смотря на него большими, блестящими от тихого восторга глазами, и улыбается дрожащими губами в слегка истеричной манере, пока его руки держатся за подогнутые по себя ноги партнёра. Хватка была несильной, однако и этого хватило, чтобы немыслимое ранее волнение вкупе с трепетом передалось и Лайту. Вдохнув несколько раз ртом, а затем так же быстро выдохнув им же, детектив чувствует в уголках глаз собравшиеся слёзы, от которых нос начинает слегка пощипывать. Юноша уже всерьёз обеспокоился. «Он должен знать, — от предвкушения и неуместной тревоги детектив трясётся в ритм капель по крыше . — Он должен это услышать». — Я люблю тебя, — горячим шёпотом произносит он со всё той же улыбкой. L против воли выпускает несколько хриплых, нервных смешков, а его плечи подрагивают всё чаще. Лайт испытывает огромное облегчение от услышанного. Детектив может, конечно, удивить его или заставить нервничать, однако это всегда было по определённой причине. Сейчас же тот даже не задумывался над тем, что может вызвать у парня беспокойство; ему просто захотелось произнести то, что он посчитал необходимым и, бессомненно, важным для озвучивания. Ягами с мягкой улыбкой чуть качает головой и спешно опускается к L, балансируя на согнутых по обе стороны от головы того руках. — И я тебя, — шепчет он, а затем утягивает Рюдзаки, который крепко обнял его за спину, в долгий поцелуй. — Я тоже люблю тебя, Лоулайт. Где-то на моменте утраты контроля над громкостью собственного голоса детектив ловит себя на мысли, что губы Лайта имеют способность наэлектризовываться. Иначе как объяснить чувство, будто мышцы кусают маленькие молнии?