Пепел. Бездна

47. Это бесконечность, только в реальном мире она серая и пахнет кофе. Я закрываю глаза, ночные бабочки снова ожили и теперь стучат своими иссохшими, крошащимися крыльями о грязное стекло. Капает вода, и этот звук убаюкивает меня. Её золотые волосы рассыпались по подушке и томно мерцают. На ней ничего нет, кроме рваных чулок в сетку. Я бы мог привыкнуть к этому мраку, если бы не было света, мог бы привыкнуть к боли, если бы не умирал от неё. Она гладит меня по лицу, вытирая слёзы. Сегодня я съел только одно яблоко, давясь им через силу, я не чувствовал ничего, кроме вкуса крови и горечи... я умираю... - Ты такой красивый, почему ты молчишь? Расскажи мне о Заке? - Я не хочу больше о нём говорить. - Ты сам закапывал куски его тела? - она прижимается ко мне, согревая. - Часть. - Какую? - Я не знаю, может и не одну, всё было в мусорных пакетах. - Что ты чувствовал? - Ничего... абсолютно, как будто это был не я, как будто это Стэнли делал, не я... - Но ты и есть Стэнли, он навсегда часть тебя, неужели ты не почувствовал удовлетворения от мести? - Нет, но и жалости тоже, не было ничего, только пустота... - Твоё тело, оно всё в синяках, кровоподтеках и укусах, он медленно уродует тебя. - Я знаю. - Зачем тебе зверь, если уже не нужны жертвы? Избавься от него! - Энн целует меня в шею, я вздрагиваю. - Я пока не знаю... - Он убьёт тебя раньше, чем ты решишь, для чего он тебе. Он уже убивает тебя! - Плевать, мне всё равно. - Нет, нет, нет, постой, а как же Джей? Внутри что-то шелохнулось, я жив? Неужели жив?! Я забыл о Джее, потонув в своей бездне, хотя нет, я всегда о нём помнил, просто боялся думать. - Я не знаю, как мне быть? - Просто появись и всё, почему ты должен оправдываться? - Я не могу,... я так долго этого ждал, что теперь ужасно боюсь этого момента..., - я закрываю глаза. Безумие, новое безумие с запахом корицы и кофе, и её волос. Мой страх меня поглощает, ещё вчера я закапывал окровавленные куски трупа в лесу, а сегодня тону в мыслях о Джее, и мне страшно. Чёрт! - Что со мной будет, если он не захочет даже разговаривать? - Ты умрёшь, - она улыбается, я не вижу этого, но чувствую, как моя боль кормит мёртвую балерину. - А что если я уже мёртв? - Нет, Эван, ты живой, потому что страдаешь, но уже близок к тому, чтобы превратиться в меня или в своего зверя. Ещё чуть-чуть и Джей тебя не узнает, поторопись... - Мне плохо, я запутался... - Ты на правильном пути, насколько можно считать такой путь правильным, ты воплощение страданий, я представляю, какой беззаботный и солнечный ты был при жизни. Только такие люди способны превратиться в настоящих чудовищ! - Ты думаешь, я стал чудовищем? - Ну, что ты, - Энн утыкается носом мне в ухо, - Ты прекрасен в своём желании мстить, я так хотела увидеть тебя злым, жаль, что ты так же безразличен к их страданиям! - Ты должна мне помочь подобраться ближе к Джею. - Конечно я тебе помогу, я буду рядом, как невидимый дух, после того, как мне обрезали верёвки, я перестала быть марионеткой, но железные крюки и штыри остались во мне. Все вокруг танцуют и счастливы, а я схожу с ума от ненависти, почему они там на сцене, а я здесь, в реальности! Я тебе помогу, потому что у меня нет сейчас нет ничего другого, что держало бы в настоящем, материальном мире. - Ты безумна. - Отнюдь, если бы я была настолько безумна, я бы уже этого не понимала, а просто наслаждалась этим состоянием. - Разве не наслаждаешься, ты же питаешься болью? - Да, но это лишь помогает мне понять, насколько я жива, как видишь, следы остались, но я жива... даже более жива, чем ты. - Для меня ты навсегда останешься мёртвой балериной, ты можешь станцевать для меня? - Это будет больше похоже на танец сломанной куклы, ужасно! - Я хочу посмотреть. Энн встаёт с кровати и сдёргивает грязный серый тюль с окна. - Моё платье, его будто вытащили из гроба, - она кружится по комнате, в глазах сливается её силуэт, завёрнутый в светлую ткань, как лебедь, как грязный снег, как смерть во время сна, и эти волосы летят вслед, поднимая клубы пыли, сметая засохшие трупы мотыльков с подоконника. Безумный танец в безумном, мрачном мире. Мы, как два мертвеца в загробной реальности, но моя боль уходит. И Энн прекрасна, она живёт в этом танце, из сломанной кукольной балерины, она превращается в прекрасную живую девушку, и вся обстановка, и серый тюль начинает диссонировать с ней, слишком живая, слишком тёплая. - Эван, я умею летать, смотри, это партия белого лебедя из знаменитой постановки, могу ли я быть лебедем, когда моя нога не сгибается до конца? Могу ли я выполнить поворот, сесть на шпагат и быть птицей? О, этот чёртов штырь, вынь его из меня! Я хочу, чтобы мои кости снова были на месте! Её лицо меняется, она заливается краской, она злится, ей больно. Энн падает на пол, всколыхнув остатки пыли, клубами оседающие на ней. Руки-крылья распластаны, волосы растрёпаны, она рыдает от бессилия. - Моя мечта, моя жизнь, всё! В этом было всё! Я умела летать, я была там. и я мечтала, кто я теперь? Кому я нужна, меня из жалости пускают в зал, из жалости к покалеченной танцовщице. Ты можешь из жалости смотреть на мои конвульсии? - Не говори так, ты прекрасна, даже в своём несовершенстве, ты живёшь в этом! И я увидел тебя настоящую, живую, - я спускаюсь с кровати и сажусь рядом. Заплаканные глаза Энн блестят в полумраке. - О, Эван! - Она кидается ко мне в объятья, - Ты мой маленький ангел, не оставляй меня, ты так прекрасен! Даже если ты станешь чудовищем, я всё равно буду рядом...