Взгляд их детства

У Сарады взгляд ее детства. Кто невнимательно смотрит, скажет – глаза фамильные, отцовские, с ясной чернотой манящего холода, но Сакура видит в них яркие звезды и искорки походного костра. Ее взгляд живой, войной не тронутый, готовый к сражению, жадный до мира; Сараде нечего в прошлом искать, возвращение Саске решило последний конфликт в ее сердце, и она рвется из рук глупой матери в серьезную жизнь, не зная, что детство закончится с Сакурой. Сарада сама так говорит: глупая мама, когда Сакура смеется и подкладывает ей в постель плюшевого медведя, когда нарезает в ее бэнто сосиски в форме осьминожков и режет нелюбимые помидорки сердечками, как будто это заставит привередливую дочь их есть. Когда дарит Саске кружку «Лучший на свете муж» и заставляет его носить цветной колпак на ужине в честь Дня Рождения Сарады. Но у дочери взгляд ее детства, где не было боли, страха и одиночества, большие глаза из сладкого миндаля, обращенные к солнцу, которое Саске, Сакура и Наруто вытащили на небосклон на своих плечах, чтобы светило новому поколению и грело мир в их сердцах, и Сакура сопротивляться не может зову счастья, которое она хочет подарить Сараде, пропускает его через себя, как через решето, формируя из горячей массы песочные кексы, обжигая руки, и смеется, когда Сарада ими делится с ней, потому что доброе, не тронутое темнотой их взрослых секретов сердце девочки – единственное, ради чего Сакура делает это. Сарада никогда не почувствует себя бесполезной. Никогда не будет затерявшимся новичком в мире шиноби. Не позволит себе смотреть в спины своих товарищей. (Сакура раскладывает на столе очередной медицинский свиток, чтобы приступить к новому исследованию: прогресс медицины в этом мире теперь носит ее имя). Сакура хочет дарить детство Сараде, даже если это отталкивает серьезную дочь от нее, даже если она сопротивляется; Сакуре не впервой, хотя эта параллель вовсе не кажется ей смешной. Но розоволосая не умеет внутренний свет переполняющей ее нежности держать в себе, ей привычно отдавать, и она меняет мир вокруг своих близких своей любовью, окунает Сараду в воображаемые реки божеств-покровителей, омывает, как будто взросление – грязь на ее чистой душе, как будто стирает первородные грехи великих и не очень (это про нее) предков, за которые дочь не виновата; как будто крестит дитя, обещая Рай по обе стороны жизни. Ей надо, чтобы Сарада чувствовала, что земля под ее ногами – мягкая, как облако; что родители – ее незыблемая крепость, что дом – это там, где не надо притворяться. Сакура хочет, чтобы Сарада запомнила ее улыбающейся. Она глупая мама; она порой бестолковая мама, простая, неумелая, Сарада невежливо закатывает глаза на ее промахи, как будто Сакура ничего не стоит, но если Саске, ощутимо вздрагивающий от наблюдения за знакомой картиной со стороны, напомнит дочери, что в других семьях за такое отношение к матери можно и схлопотать, то Сакура даст ему тумака (поэтому он учит хотя бы других, в других домах, надеясь, что до Сарады дойдет через третьи умы и чужие слова). Детство – это время, когда надо учиться самому, а не слушать других, надо познавать мир, надо думать своей головой, чтобы потом не думали за тебя. Сакура хочет, чтобы Сарада знала – жизнь не проживается на поле битвы, не оценивается потерями и не судится достижениями; в любом пути нужно делать привалы, чтобы не упасть от переутомления. И расплата за ошибки вовсе не бьет по кармическому бюджету твоих достижений. (Этот урок Саске усваивает с Сарадой за одной партой). Лучший ирьенин Конохи знает всё о человеческой анатомии, но ей кажется, пусть это и невозможно, что ее сердце разделилось надвое и поселилось в Сараде – плывет в плотном непрозрачном тумане духа, что подарил ей отец. Душа Учих – грозовая, с клубами чернильных облаков и серебром сверкающих молний, беспокойная и ранимая; они делят на двоих тревоги и сомнения, они чувствительны больше, чем готовы в этом признаться, и Сакура любит их за это еще больше, потому что такая любовь – самая хрупкая и самая дорогая, вложить в бархатный чехол и беречь у самого сердца, потому что это – их на двоих самая сильная слабость, и Сакура окружает ее пышными перинами своей ответной (до того, как был задан вопрос) любви, чтобы не повредить даже случайным звоном эту музыку ветра. И хотя сквозь штормовые тучи девичьего взгляда Сакура видит космос далеких планет, боящийся грубой человеческой руки, так похожий на ее собственный, что в отраженных в зеркале собственных болотных глазах наблюдала, в слезах равняя только что отрезанные волосы, она знает, что сильным ее делало только умение признать и принять свои недостатки; научиться любить себя несовершенной, потому что изъяны для самобичевания найдутся всегда; любить кусочки несобранной мозаики до того, как сложится из них целостная картинка. Сарада – шиноби, но еще она маленькая девочка, и Сакура готова пускать в ход кулаки, чтобы отстоять это право, но только так, чтобы Сарада никогда не видела, как матери приходится за нее сражаться. Чтобы никогда и не подумала, что может быть обузой на хрупких с виду плечах розоволосой – о, они сильны, и никто никогда не сможет узнать, насколько, никто не доведет до точки, где она сломается (она никогда на самом деле не была сломлена до конца). Сакура разве что случайно ломает дом и позволяет Сараде ругать себя за это, закрывая руками горящее от смущения и стыда лицо; ведь ее дочери так нравится играть во взрослую и рациональную, и пусть лучше Сарада думает, что она-то справится со всем, что жить – это совсем не сложно, а Сакуре умилительно свою нечеловеческую усталость занавешивать бантиками детской игры, от которой улыбка сама собой растягивает замаскированные техниками Цунаде синяки от недосыпа под глазами. Она не использует Сараду, чтобы бегать от своих проблем, но Сакуре порой определенно не хватает детского взгляда: ее собственный ей раздавили по незнанию Наруто и Саске, случайно наступили на выпавший из рук сувенир из теплого дома на первой же миссии, но по крайней мере Сакура знает, что временами цепляться за воспоминания счастливой поры – единственное, что остается, чтобы не поддаться отчаянию. И она дает Сараде этот инструмент, прячет тайно в кармашек багрового платья, как маленькую яблочную карамельку, которую та тайно съест после пресного ужина на привале, пусть и поворчит, что мама балует ее слишком. Саске по возвращении, конечно, немного против царящей в доме обстановки; он не подписывался на то, чтобы под клановым символом расцветало слюнтяйство, и он точно не позволил бы своей дочери жить в иллюзии бесконечной беспечности – у него свои понятия о благе для своей до-горячего-холодно любимой дочери. Но Саске, у которого хроническая привычка безжалостно восстанавливать справедливость, тормозит на полпути – и Сакура, которая и не планировала встревать в его методы воспитания, знает, почему. Потому что глаза у Сарады не отцовские, в них смех и радость селятся на постоянку, в них мечтательность, жажда жизни, и у Саске дыхание захватывает от вида сияющих учихавских глаз без проклятия ненависти. Это и есть справедливость; это лучше, чем справедливость, это счастье, о котором никто из проклятого клана и не смел мечтать. И даже если глаза ее будут гореть красным, она все равно найдет дорогу назад, как когда-то нашел ее отец: навстречу манящей своей независимостью глупости одной очень умной куноичи. Саске своих выводов не понимает умом, не облекает в слова, но чувствует – а это у него выходило всегда гораздо лучше, ведь не всем же быть такими умными, как я, смеется Сакура про себя. Детство – гендзюцу страшнее Цукиёми, и Саске в его власти, но знает, что истинным его источником является Сакура; их именные кружки; улыбающиеся мордочки кетчупом на утренних омлетах; любимые конфеты Сарады всегда в ящике над раковиной; манера Сакуры щекотать Сараду, пока та не запыхается от смеха, когда дочь вредничает и обижается на мелочь; то, что Сарада все еще выбирает себе карандаши с любимыми мультяшными героями, и родители знают этих персонажей наизусть; ночи перед редкими многодневными миссиями маленьких генинов, когда Сарада спит с ними в одной кровати. …У Сарады – взгляд ее детства, но Сакура делает так, что его хватает на всех троих.