Комплекс безбожия

Ах, этот сладкий для Лайта момент — когда он водит ножом по беззащитной шее наследника Эл и наконец-то, впервые за несколько часов их... общения на этом складе, получает неоспоримые доказательства того, что Ниа — человек. Живой, чтоб его, человек из плоти и крови. Сбитое дыхание, неровный стук сердца — как жаль, что сейчас под рукой нет метронома. Другое дело фотоаппарат — он смог бы запечатлеть эту красоту, запомнить четкие кадры: широко распахнутые глаза, слегка приоткрытый рот, запрокинутая назад голова. А еще — волнистые серебристые волосы, струящиеся по пальцам, и открытая шея перед камерой: тонкая, белая, светлая и одновременно темная — в синяках, царапинах и тени. Что Лайт с ней такого делал, ведомо только ему одному, как безжалостному палачу и единственному свидетелю собственной жестокости, однако… бордовые следы от удушения и черные отметины зубов говорят за себя сами — скорее даже алые, но красный цвет сейчас все равно кажется черным. В общем, грех не оставить на память такую замечательную фотографию. Лайт сосредоточенно вспоминает тот запах, когда он оттягивал воротник рубашки и водил носом по отчаянно бьющейся жилке на шее Ниа — бензин, именно им пах пот мальчишки, — не выдерживает, еще раз наклоняется к уже и без того истерзанному горлу — и вдыхает. Под губами чувствуется движение. То самое. Когда сглатываешь. Боже, у него снова в прямом смысле кружится голова, в груди необъяснимо теснит, а его самого немного подташнивает, будто от запаха ржавого железа. Железо и керосин, нежная кожа и сырость — то, между чем теперь не видно разницы, и, когда Ягами очень близко, практически вплотную, наклоняется к его лицу, мягкость и тепло губ застают его врасплох. Еще одна маленькая победа наследника Эл. Эл. Эл. Нет, Рюдзаки. Как же Ниа похож на своего предшественника — Лайт только сейчас заметил: те же глаза, тот же овал лица и, в конце концов, невероятная стойкость. Даже будучи прижатым к полу и чуть ли не задушенным насмерть, Ниа все равно откажется молить о пощаде. Лайт думает, что он напоминает снежного Кая, предавшегося разврату; у Лайта больше не получается идентифицировать его, он попросту не может понять, где кончается одежда и начинается теплая кожа. Он исследует своего пленника со всех ракурсов, прикасается к нему, не в силах размышлять трезво, как мог Эл. Эл не умер — он продолжает жить в своем наследнике, который не Мелло. На секунду Лайт задумывается о картах Таро, веером рассыпанных перед Мелло; о том, как Ниа смотрел на него, когда думал, что его больше никто не видит; о том, как эти двое громко дышали ночью, распластавшись на кровати среди деталек «Лего» и шоколадной фольги. Но Лайт видел. Он вообще всегда все видит и нисколько не боится признаться в этом. Например, сейчас он с огромной охотой признает, что Ниа — распластавшийся во всех смыслах. Особенно распластавшимся он будет через пару минут. Или не пару? Да, пожалуй, чуть позже, потому что Хронос (встреча Богов) останавливает время совсем: лишь за секунду до того, как Лайт практически вслепую тянется к застежке на своих брюках, желание быть на месте Мелло, словно яд, непривычным чувством перекрывает все мысли. Не без удовольствия он представляет, как Ниа ждет, что все будет по высшему разряду именно в эту ночь. Уж Лайт постарается — его пленник заслужил. Ниа ведь и сам много работал в последние дни: в пустой игровой комнате, в столовой, в спальне, в кабинете Роджера. Словом, везде он стоит на коленях, и везде его аккуратный и скользкий рот снова и снова, и ногти в ребра, и локти в стены, и ладони на бедра. И когда Лайт кончает, то сам дрожит от облегчения, думая, что хватит для начала, но тут Ниа еще и еще — не позволяет уйти своему Богу. Хрупкость, осторожность и искусство, как он однажды отметил за очередной постройкой города из игральных костей… Нэйт Ривер — Создатель. Роскошный минет от этого Создателя — о да, за него, пусть и в мечтах, нужно так же роскошно платить, Лайт прекрасно понимает. Однако нож, все еще удобно лежащий на его ладони, не блестит уже в реальности. Выходит, Хронос вновь распрямил пружины времени, минутная слабость отступила, и теперь Лайт на полном серьезе подумывает об убийстве Ниа. Убийстве того, кого пообещал измучить до полусмерти, но из-за кого настрадался сам; того, кто специально, из вредности, разрушает его мир, счастье и даже сны, находясь при этом в мире Смертных (малолетняя мразь гребаный аутист подделка ненавижу ненавижу ненавижу). Лайт с трудом сдерживает себя, чтобы не вырвать наследнику Эл сердце голыми руками прямо сейчас, но вовремя понимает, что это будет слишком сложно и мерзко, и с еще большим усердием планирует, как можно убить проще и правильнее. Наверное, «бабочкой» — ее потом будет легко вытащить. Но перед этим — обязательно перевернуть на спину, навалиться на него весом своего тела, сдавить запястья цепко и больно, чтобы доказать, кто тут хозяин положения, и… и с победной улыбкой вонзить в податливое тело лезвие! Глубоко, по самую рукоятку. А потом наслаждаться с чувством выполненного долга, наблюдая за чужими судорогами, за медленно расползающимся алым пятном на белоснежной рубашке — он ведь уже видел кровь Ниа и знает, насколько богат ее цвет… Лайт лично хочет слышать предсмертные хрипы и, возможно, последние слова: «Как же так?» Да, он убьет его. Но сначала трахнет. Несколько секунд в помещении господствует абсолютная тишина. Лайт, воспользовавшись тем, что его больше не атакуют зазорные мысли, одной рукой хватает Ниа за волосы — нож в опасной близости от виска, — другой касается собственных штанов, как раз того места, где они уже давно вздыбились болезненным напряжением, несколько раз тянет молнию, как бы издевательски показывая ему, что нужно делать, и нарочито вкрадчиво произносит: — Расстегивай. — Как приговор. Однако Ниа даже не смотрит на него, более того — демонстративно морщится, всем своим видом показывая, что только что прозвучавший голос, странный и неестественно резкий даже для Бога Смерти, действует ему на нервы. Казалось, от живого испуганного мальчишки, способного подчиняться сердцу и испытывать страх, не осталось и следа; теперь перед Лайтом тот самый бездушный робот, признающий лишь логику и холодный расчет. Благо это только казалось: у Ниа на самом деле полно человеческих реакций, он весь — жизнь, дыхание и яд, соединенные в белый камень, из которого выточена шахматная фигурка с его же игровой доски; его тело, само по себе чужое для Бога Смерти, сейчас удивительно родное пульсирующей энергией и почти забытым запахом из детства. Только… что это меняет? Милое личико и бешеный стук сердца, конечно, очень трогают (Лайт даже борется с желанием его поцеловать), но все равно не дают оправдания и приговора не смягчают. Оскорбил своего Хозяина — получай сполна! В следующее мгновение слышится глухой рык, звон стекла, а закачивается все болезненным стоном от неожиданного удара лопатками о зеркало. Вернее, о то, что от него осталось. Ниа даже не успевает согнуться пополам, потому что Лайт вновь хватает его за волосы, резко тянет на себя и приставляет нож к шее. Холодное, гладкое лезвие — Ниа это горлом чувствует… И тут же втягивает носом воздух: укол осколка зеркала чуть ниже левой лопатки. Смертельное объятие… — Я сказал: расстегивай! — слова совершенно неправильно и тяжело оседают на языке, но Лайт все равно едва ли не выплевывает их. Ниа не отвечает. Но уже и не отводит взгляд в сторону, как раньше. Не, ну вы только полюбуйтесь: сколько в его глазах ненависти, сколько презрения, и вообще онтакойлапочка — да Лайт почти добился своего. Почти… Недолго думая, он швыряет нож и осколок куда-то в стену (плевать он на их сохранность хотел), потом садится на корточки, его губы около чужого уха, и тихо проговаривает: — Хотя бы ради Михаэля Келя будь хорошим мальчиком… О, а вот это подействовало. Лайт видит, что Ниа буквально свело от услышанных слов, поначалу казавшихся глупыми и ничего не значащими, произнесенными лишь за тем, чтобы припугнуть, но потом — честными, мол, хватит ломаться, малыш, ты же знаешь, что у меня глаза Шинигами, что я не вру. Кто бы мог подумать: одна фраза — и это уже не Лайт жестокий нервный насильник, а Ниа потерял над собой контроль и слишком торопится. Что ж, давно пора. Лайт мысленно отмечает, что ему, вообще-то, нравится, когда мальчишка — хрупкий и одновременно абсолютно взбешенный своим поражением — совсем рядом смирно сидит, когда не совершает лишних движений, когда тянется дрожащими пальцами к его ширинке и все-таки позволяет толкнуться себе в рот. Он хорош, хоть и не старается. Конечно, до Эл ему еще расти и расти, но, с другой стороны, и представить сложно, кто бы с этим справился лучше. Губы у Ниа потрясающе приятные, и язык касается головки нежно, словно кошачья лапка: он юркий и скользкий, будто шелковый — как он так делает, черт побери, что он делает, у кого выучился, как это вообще возможно?! У Лайта внутри палитра разных чувств: удовольствие и восторг — рассыпчатые облака, но из них — беспощадный град мыслей о том, что он, Ягами Лайт, пока еще неопытный Бог Смерти, потому что сломил своего врага настолько быстро. Впрочем, ему ли жаловаться? Ниа великолепен, как будто так и было задумано с самого начала. У него подрагивают ресницы, а потом он поднимает глаза и смотрит на своего мучителя снизу вверх почему-то еще совсем не затравленно: у него очень холодный и собственнический взгляд — одновременно и вопрос, и ответ, и издевка, и целая история. Не взгляд, а песня. Настоящий романс. И если у Лайта всегда в глазах светится то, что он чувствует именно в настоящий момент, то у наследника Эл там все вперемешку. Такие взгляды можно читать как философские романы — внимательно и долго, — но сейчас у Лайта нет времени даже на поверхностный просмотр. Поэтому он просто сильнее давит рукой на затылок Ниа, задает новый, вроде бы четкий ритм, с которого, правда, тут же сбивается, и продолжает. Он будет смотреть между строк до тех пор, пока Ниа, наконец, не узнает из его лица то, что хотел узнать, или не добьется эффекта, которого хотел бы добиться. Хотя… А какого черта? Лайта ведь сейчас мало волнует, что там планирует его пленник, у него у самого ни одной связной мысли в голове, лишь дикий, дьявольский восторг! Однако еще большее удовлетворение он испытывает лишь тогда, когда начинает тянуть чужие волосы на себя, буквально заставляя Ниа взять глубже, и видит, чувствует, как тот давится, задыхается собственной слюной, не в силах больше сдерживать слезы и рвотные позывы. Слезы Ниа… О да, они бесценны, это именно за них полжизни отдать не жалко. Эй, кто-нибудь, повторите-ка: слезы… Теперь по слогам, с чувством: сле-зы. Те солоноватые прозрачные капельки, изящными лентами скользящие сейчас по щекам Нэйта Ривера. Позволить ему отдышаться? Так и быть. Лайт кончает всего через пару толчков и прекращает пытку — так, наверное, чувствует себя художник, когда добавляет к картине последние штрихи… Смотрит. О-о-о, вот это вид. Мальчишка у его ног сейчас жалок как никогда: сперма течет вперемешку со слюной по его опухшему лицу, глаза красные от лопнувших капилляров; он кашляет, в прямом смысле захлебывается воздухом, видимо, еще не до конца осознавая, что все, преграда исчезла, и он может дышать нормально; а рот его сейчас — это вообще что-то невероятное: припухшая чернильно-черная растраханная пещера, блестящая и грязная, как и его подбородок. Упоительно. Лайт просто готов расхохотаться на мотив злобного гения! Через секунду, правда, ему становится не до смеха: уже пришедший в себя Ниа слегка приподнимается на локтях и смотрит на него снизу вверх с ужасом и злобной покорностью — да, именно эти эмоции читаются в его взгляде, разгораясь безумной страстью в Ягами Лайте. Она будит в нем все человеческие инстинкты, провоцирует этот блядский оркестр подростковых гормонов. Он хочет мальчишку настолько физически, насколько вообще живое (и неживое) существо может желать. Потому что теперь им управляет похоть, а не разум. Потому что — отыметь бы Короля Богов Смерти в зад! — Ниа и в самом деле охуителен. Факт: он просто нечеловечески красив. Вряд ли Лайт выразился бы так когда-нибудь, будучи в прошлой жизни сыном шефа японской полиции, но сейчас… сейчас Ниа для него — все, что когда-либо входило в его субъективное понятие красоты. Нэйт Ривер красив, как стихийное бедствие, как нервный срыв, как дикий вепрь, которого нужно, просто необходимо обуздать. Как ключевая деталь в решении проблемы. Как сама проблема. Ну как тут не возбудиться, когда обнаженная грудь такого чуда покрыта многочисленными царапинами, а в глазах больше жизни, чем в игровой комнате приюта «Вамми», больше смерти, чем способен хранить в себе человек?! Лайт, в конце концов, и возбуждается. Его пальцы сами каким-то механическим движением стягивают остатки одежды Ниа, потому что, черт возьми, неудобно же, и липнут к обнаженному телу, да так, что становится больно даже от легких прикосновений. Они скользят по его спине снаружи рубашки и под ней, по его бокам, ногам и заднице, сжимая и щипая все, до чего можно дотянуться, хотя, признаться, у него не самое подходящее телосложение для подобных ласк: он слишком худой, на вкус Бога Смерти. Чисто из интереса Лайт проходится рукой между его ног и с удовольствием отмечает, что там пока все тихо. Обманщик, обманщик Ниа. Каждое поглаживание для него — яд, каждый щипок — укол, щекотание — ожог. Вопрос только, надолго ли его хватит? Лично Лайт в этом очень сильно сомневается и именно поэтому уже буквально слышит частые всхлипы наследника Эл, его стоны, хриплые крики, просьбы отпустить и трогательное завывание в стиле шотландской музыки — в общем, настоящую коллекцию звуков, которую ладони не столько приглушают, сколько обогащают. А там, где он будет разрабатывать его пальцами, наверняка очень узко и до безумия жарко… А-ах, скорее проверить, скорее! Действия Лайта все настойчивее: вот он слегка царапает пах Ниа, подцепляет ногтем покрывшуюся мурашками кожу на внутренней стороне бедра, а вот уже скользит дальше, дальше, подбираясь к сморщенному колечку мышц и начиная массировать его. Вообще, странный вид секса, если вдуматься: танец руки, требующий от того, кто сверху, немало фантазии и ловкости пальцев. Может, думает Лайт, как-нибудь сделать это под музыку? Ух, ладно, к черту музыку, самое унизительное уже позади, остается лишь аккуратно войти пальцем. Однако, как только Лайт осуществляет задуманное, тут же весь сжимается от температуры собственных рук и странного жгучего чувства того, что что-то здесь не так, что-то… и-и-и… БА-БАХ! — внутри него все переворачивается с ног на голову, а потом с жутким грохотом падает обратно вниз: все получается как-то подозрительно легко. Ну, это многое объясняет, например, то, почему мальчишка так хорошо сосет. Но нисколько не успокаивает, скорее наоборот. И вдруг до Лайта доходит: Мелло… Тот нервный блондинчик, поедающий шоколад тоннами, — наверное, все-таки придется убить его за кражу первого раза у Ниа… А заодно и возможности у него, Лайта, собственноручно лишить невинности ненавистного врага. Во всяком случае именно мысль об убийстве греет Лайта, когда он все же решает — всем назло? — изнасиловать Ниа и приопускает брюки. Спешить некуда, Ниа лежит под ним, измученный и невероятно желанный, и, о черт, какой же у него сейчас пульс! Скачет, будто бы на другой день после войны, честное слово! Здорово же ему страшно. Но пусть постарается сдерживать себя еще, Лайту же так нравится слушать его тихие выдохи и всматриваться в лживо-спокойное лицо. Кто-нибудь посторонний обязательно бы назвал их игру противостоянием духа Коха и обычного человека, пытающегося игнорировать все его провокации, сохраняя при этом каменное выражение лица. В итоге человек Нэйт проигрывает, не справляясь ни с тем ни с другим, потому что человек Лайт неожиданно берет его за кисти рук, а потом снова за подмышки, и со всей силы впечатывает в стену. Он смотрит на него, как на какое-то божество, чистое… невинное, такое доступное прямо сейчас, и прижимает свое колено к его промежности. И — опа! — что это? Неужели… Скулеж этого мальчишки сладок, чист, подобен меду — в тяжелой голове возбужденного Бога смерти он разливается миллионным эхом — Лайт сам шепчет об этом на ушко. Не столько ласково, сколько удивленно: кто ж знал, что его просто разопрет в такой грандиозный момент от прилива нежности?.. Хм, непорядок, надо исправлять ситуацию, хочется ведь все-таки увидеть весь спектр эмоций на лице врага: отчаяние, боль, страх, растерянность, отвращение, ненависть и наконец смирение; как бонус желание или удовольствие. Он вновь припадает губами к шее Ниа, и вот, вот ему, как он хотел, как он «учил», как ему надо — он кусает его нежную покрасневшую кожу — хитро, ловко и с усилием. Он теряет терпение, хочет довести все никак не поддающегося наследника Эл, ему уже мало всех этих вздохов и жгучих взглядов, пора начинать играть не по-детски! Лайт снова встряхивает Ниа и разворачивает к себе спиной. Теперь его личным психологом станет стена, будет выслушивать все протесты, Кира уверяет! Руки на талии, губы у лопаток, одно резкое движение бедрами — и стон, полный отчаяния, прокушенная до крови губа и новые линии слез на щеках Нэйта Ривера. Кровавыми полосами на этой коже Лайт ставит знак равенства между ними: они уже не противники, и Ниа в схватке умов уже далеко не Победитель. Сейчас именно Ягами Лайт правит бал, играет пленником, подчиняет его и мнет, как глину. Когда все маски брошены к ногам, остаются лишь герои, только то, что они представляют собой на самом деле, без налета пыльных будней, чужих мнений и, наконец, ролей, которые они вынуждены играть так часто. Все, что Лайт может дать Ниа в это мгновение, — это слепая страсть и немая боль. Да, есть в этом особое, садистское удовольствие — когда берешь ненавистного тебе человека силой, сзади, позволяя ему ощутить чувство унижения, от которого и сам последнее время не можешь избавиться. В такие моменты старый, знакомый привкус крови особенно приятен — красная жидкая субстанция следует за Лайтом последние несколько месяцев везде, куда бы он ни пошел, проливаясь щедро, с запасом. Если только это кровь, кого он так ненавидит, разумеется. — Никогда, — яростно шипит Лайт между толчками, — слышишь: никогда, — еще раз, — не становись у Богов на пути. Это может плохо закончиться для неопытных детективов, — он склоняется к уху Ниа. — Не поверишь, я имею в виду именно наглых и слишком самоуверенных мальчишек, возомнивших о себе очень много, — укус и новое проникновение. Лайт многое бы отдал, чтобы снова увидеть, как Ниа задыхается, как сжимает кулаки так, что ногти просто не могут не вспороть ему ладони, а костяшки пальцев — не побелеть. Он просто уверен, что огромных усилий стоило мальчишке сжать зубы чуть ли не до хруста и провести рукой по мокрым глазам. Наследник Эл — пленник Киры, с болью на «ты», она — его второе «я». «Но не такая же!» — не выдерживая, думает про себя Ниа и бросает умоляющий взгляд куда-то в потолок. Наверняка молится своим ложным Богам и просит их прекратить все это… Лайт угадывает его мысли, почти с уважением кивает. Как старый друг… Тело под ним дрожит, инстинктивно выгибается, пытаясь выползти, вырваться из удушающего захвата… не даться, но Лайт сильнее, гораздо сильнее, и когда он снова наматывает его волосы на кулак и тянет их на себя, Ниа сжимается вокруг него так ощутимо, так жарко… Пульсирует в его руках всем своим существом, прямо в такт толчкам, которые с каждой секундой становятся все увереннее, грубее и беспощаднее. Лайт уже не может остановиться, в его глазах по-прежнему темно, а конечности наливаются приятным и в то же время безумным, тягучим желанием — он боится… Боится, что Мелло выпрыгнет откуда-то из угла, словно черт из табакерки, такой лохматый, грязный, с адским пламенем в глазах, и снова будет у Ниа первым и единственным — опередит. Лайт клянется: его пленник и сам уже понял, что не надо было лезть ему не в свое дело. Ведь теперь исключительно из-за своей же гордыни ему приходится слушать свои же жалкие всхлипы и периодические стоны. Нет, Лайт-то, конечно, удовлетворен, кому, как не ему, известно, насколько (чудесно) пошло звучат все эти рваные вздохи и чавканье смазки, но Ниа… Посмотрите-ка: каков подлец, он даже не удивляется и не пытается вспомнить, когда это его Бог успел ею воспользоваться, и понять, где вообще добыл! Когда смягчился и решил оказать такую услугу! Ну уж нет, Ягами Лайт — Бог Нового Мира, Кира — такого не прощает, сейчас он ему задаст! Секунда — и на темных плитах пола пара капель крови и вязкий узор семени. Ниа, не двигаясь, лежит на животе на том месте, куда тряпичной куклой сполз по стене, и Лайт путается в нитях завитков его волос, вновь и вновь целует его лопатки. Он может быть нежным, если постарается, и даже не чувствует себя негодяем, Богом Смерти, насильником, не хочет яблок, выбросил из головы других Богов Смерти, которые наверняка сейчас улюлюкают, глядя на то шоу, что он для них устроил. Пусть и с целью вызвать зависть, но не суть: посылает к черту этих ублюдков, плюет на великие цели Киры, мистику и политику — на все. Сейчас ему важно лишь одно — довести дело до конца. Поправочка: красиво довести. Он одевается, пинком переворачивает Ниа на спину, к себе лицом, приседает на корточки, смотрит на него еще совсем немного, потом прижимает к горлу острые ногти и со снисходительной улыбкой обещает, что сейчас прекратит его мучения. — Т-трус! — рычит Ниа, глядя прямо в его глаза, тяжело дышит и больше не кажется подавленным, испуганным мальчишкой, глаза светятся ледяной яростью и обещанием отомстить. Честное слово, он сказал это с такой интонацией, будто заранее планировал удивить Лайта и действовал по продуманному сценарию. Однако по колебанию, вибрирующему в голосе, становится ясно: мыслями он уже давно где-то за пределами этих стен, преследуемый призраками прошлого. Он пытается сказать еще что-нибудь, с чем не поспоришь, но вдруг машет рукой и замолкает, ощущая, что от вкуса презрения на языке его всего сдавливает словно под прессом, каким раньше чеканили монеты. Ему не страшно. Когда Лайт понял, что его план сломить наследника Эл провалился, внутри него что-то щелкнуло — и его единственной целью стало ждать. Он не сможет умереть заново, как бы ему этого ни хотелось, — он не станет убегать так примитивно, так трусливо, так бессмысленно. Убить Ниа ради собственного спокойствия казалось самым правильным решением, которое Лайт когда-либо мог бы принять, потому что именно из-за этого негодяя его жизнь превратилась в Ад всего за пару секунд. Но перерезать сейчас ему горло только по той причине, что это решение приходится отложить на энное количество времени (Хронос и Эн сговорились), было так же абсурдно, как попытка вывернуться телом наизнанку. Поэтому он будет ждать. Дни, месяцы, года, если потребуется, — это не валяние дурака и не показуха, а такая же необходимость, как, например, постоянно курить опиум, если ты наркоман на последней стадии. Уже и кайфа-то особо нет, и перестаешь что-либо чувствовать, и вообще... а внутри тебя воняет гнилью, как в царстве Аида, но завязать все равно не можешь. Без этого разгорается огонь, раскаляются шипы в теле; комната теряет свои очертания, принимает различные формы, становится то кольцом, то квадратом, и ты начинаешь видеть себя одновременно и у стены, и на полу, и светлой точкой под потолком. З а в и с и м о с т ь. Теперь Ягами Лайту и представить сложно, как это — больше не преследовать Ниа, не следить за ним из мира Богов Смерти. Но случаются перемены, пора признать, что наследник Эл стал для него личным наркотиком, а месть наследнику — смыслом жизни. Убей Лайт его сейчас, он лишится этого смысла, превратится в Рюка и будет от скуки разбрасываться Тетрадями, чтобы история повторялась из раза в раз. Нет, Лайт не сдается, он по-прежнему презирает Ниа и ненавидит настолько, что рвется дыхание, кровоточат легкие, расплющивается мозг. И все равно он будет возвращаться к нему — в темноте, при свете солнца, в то время суток, когда люди склонны вспоминать о том, как сильно не любят свою работу, и погружаться в подавленное состояние — плевать. Главное, у них теперь есть этот склад, эти каменные стены, трескающиеся от одного лишь шепота; оскорбления — ужасные, спонтанные, настоящие, почти потерянные в звуках их общей боли — будут рассказываться в изгиб шеи. Лайт даже признать готов, что мечтает получить от Ниа порцию колких ответов и критику его колоссальных планов, ведь всякое может случиться. И всякое случается. Заглянув в глаза вездесущего мальчишки, Лайт с трудом заставляет себя вспомнить, что это больше не безобидная, детская игра в поддавки, которую он еще вчера ненароком наблюдал в одной из комнат дома «Вамми», а что это он сам, с каждым ходом, проигрывает сейчас их партию, которую потом наблюдать, увы, не будет возможности. — Ты, — он не спрашивает Ниа, не отвечает ему, просто произносит непонятно зачем, наверное, потому, что так надо именно сейчас. — Ты… — еще раз повторяет, словно не зная, как продолжить, взвешивает все «за» и «против», чтобы потом услышать лишь короткое, почти нейтральное: — Я, — одно слово, одна буква — символично. Их беседа похожа на разговор немых, но Ягами Лайт знает, на каком языке держать речь будет уместно. Из всех языков мира он выбирает язык проигравших. И уходит, так и не увидев, как Ниа, сотрясаясь в беззвучных рыданиях, шепчет что-то про скорую встречу, уставший, уставший, уставший.