О людях и зверях

Война нагрянула в Грудинино тёплым июльским утром, нарушив рассветную тишину рёвом мотоциклов, грузовиков и машин с солдатами и офицерами. Постучала, однако, не в дверь, а в окно: – Хозяин, выходи! В ответ на эту короткую, звонкую, властную реплику на ломанном русском сердито тявкнула собака из будки, а из окна дома показался лохматый щуплый дед в длинной старенькой вышиванке. Спросонья, да и сослепу он сначала не понял, кто и зачем к нему пожаловал. Сначала он подумал, что это сын его вернулся с фронта, но, приглядевшись внимательней, слегка отпрянул и тяжко вздохнул. На улице стоял молодой парень в опрятной, чистенькой немецкой форме с орлом и двумя медалями на груди. Он старался держаться сдержанно и несколько снисходительно, как подобает захватчику, но ни капли ненависти или презрения в нем не было. – Через час собрание у сельсовета. Быть всем взрослым, – произнёс немец и, вежливо улыбнувшись, оседлал своего железного коня и вскоре исчез из виду. Много народу собралось у двухэтажного обшарпанного здания с вывеской "Сельсовет" над входом, однако, флаг над ним развевался уже не советский, а германский. Сельчане были весьма напряжены и возбуждены, перешёптывались, время от времени зыркая на вооруженных солдат, которые курили в сторонке и почти расслабленно глядели на русских, чуть прищурившись. Наконец, на крыльцо вышел офицер, с весьма добродушной внешностью и приятным голосом. Говорил по-русски грамотно и чётко, не считая лёгкой картавости и шепелявости. Поздоровался, сказал, что он комендант, назвал свои звание, фамилию и имя. – Но можно просто Рудик, – произнёс он, окинув собравшихся внимательным взглядом и слегка приподняв кончики губ. Многие вздохнули с облегчением, осознав вдруг, что немец не так страшен, как его малюет советская власть. Только часть, в основном, древние старики, держалась особо молчаливо, пристально наблюдая за оккупантами. – С сегодняшнего дня вы находитесь под опекой немецких властей, – продолжал тем временем Рудик. – Убивать, грабить и насиловать вас никто не будет. Однако, вам придётся потесниться, потому что мы поселимся в ваших домах, и работать вам придётся на один день дольше с обязательным выходным в воскресенье. По толпе пронесся было недовольный гул, но какой-то вяленький, благоразумно стихший вскоре. Ведь, кто знает, чего ждать от этих странных немцев: сегодня по головке гладят, а завтра – всё, что угодно. – Кто из вас председатель колхоза? – голос коменданта стал чуть резче и громче, однако, ответом ему стала напряжённая тишина. Он повторил вопрос. – Он убёг с нашими, – было произнесено шёпотом, но немец услышал. Это сказала брюхатая девица, стыдливо склонившая голову под неодобрительными взглядами односельчан и теребящая длинную косу, выглядывающую из-под косынки. Комендант молча кивнул, показывая, что понял. – А есть ли кто здесь из бригадиров колхоза? – Ну, я был бригадиром, – глубоким и немного угрожающим басом отозвался крепкий бородач из середины толпы. Немец удивлённо вскинул брови. – Как звать тебя? – Герасим. Пауза. Сельчане притихли, готовясь к худшему. А Рудик спустился вниз, подошёл к мужику вплотную и тихонько заговорил по-немецки. Тот, заметно опешив, кивнул и произнес растерянно: – Так это ты...? – Я! Оба вдруг рассмеялись, крепко обнялись, энергично расцеловались и даже всплакнули. Оказалось, что во время Первой мировой войны Герасим угодил в плен и попал на работы к одному фермеру. У того был сын, тот самый Рудик, который с Герасимом достаточно близко сдружился и научился от него говорить по-русски. Тут уж все окончательно расслабились: раз уж сам комендант с их земляком в тёплых отношениях, то и им самим ничего не грозит. Жизнь в деревне не шибко изменилась: работали, как раньше, только теперь и по субботам, зарплату получали уже в немецких марках, иногда бартером. Всё колхозное имущество переписали, назначив жёсткое наказание за воровство. Герасима назначили старостой колхоза, и жил он теперь с Рудиком под одной крышей. А маленький Ваня игрался с котом, когда на пороге появилась высокая, чёрная и страшная, как ему тогда показалось, фигура. Хорошо, отец был дома и принял незваного, хоть и ожидаемого гостя. Имени его Ваня так и не запомнил, поскольку говорил он на ужасном русском. Вроде не злобный и даже весёлый. И отец ему подыгрывал, что-то отвечал, смеялся и даже по плечу похлопывал. Показал место, где тот может обосноваться, накормил щами и угостил наливкой. После чего немец решил познакомиться с Ваней поближе. Мальчик взял кота на руки и отступил на пару шагов, но широкая тёплая ладонь всё равно коснулась его головы. Затем немец предложил ему шоколадку, но тот замотал головой, уткнувшись носом в шерсть зверька. Скорчив обиженную рожицу и усмехнувшись, солдат развернул фольгу и откусил от плитки, показывая, что она не отравлена. От этого хруста Ваню передёрнуло, почему-то в голове возник образ собаки, с таким же звуком перегрызающей кость. Однако, шоколадку робко взял, ведь всего лишь второй раз в жизни получает это лакомство. Новый сожитель редко появлялся дома днем. Уходил рано утром, приходил поздно вечером, ужинал и сразу же ложился спать. Но однажды ночью маленькому Ване не спалось. На дворе было светло, почти как днём: полная луна светила необычайно ярко. Размеренно стрекотали цикады, под одеялом было немного жарковато, но вылезать не хотелось. Вдруг в соседней комнате тихонько скрипнула кровать, и босые ноги прошлёпали к входной двери. Любопытство взяло своё, и ребенок выглянул в окошко. То, что он увидел, на всю жизнь запечатлелось в его памяти. Их немец, совершенно голый и зловеще бледный в неясном свете луны, шатался из стороны в сторону, словно пьяный, часто падал на колени и пытался подняться. Когда он упал в последний раз, Ваня закрыл глаза от страха. Потому что их гостя стало выворачивать и выкручивать со слегка брызжущими в разные стороны капельками крови и хрустом, похожим на трескающийся лёд или ломающиеся ветки. При этом, ни стонов, ни криков слышно не было, только приглушённые то ли всхлипы, то ли вздохи. Вскоре эти ужасные звуки стихли, и наступила тишина. Ваня решился приоткрыть один глаз. Каково же было его удивление, когда вместо солдата он увидел во дворе длиннолапого, подтянутого серого зверя. Сразу вспомнилась сказка про Красную Шапочку и Серого Волка, вот только настоящий волк задумчиво почесался и стал расхаживать по двору, как ни в чем не бывало, как-будто не был буквально несколько минут назад человеком. Прогулялся в сторону курятника, но птиц не потревожил, судя по тишине, затем вернулся обратно. Развлекал себя сам, играясь с какой-то палкой, виляя почти по-собачьи хвостом. Не рычал, не скулил, чутко принюхивался и прислушивался к окружающему миру, стараясь лишний раз не шуметь. Но не смог сдержать себя и погнался всё-таки за мышкой, поймал её и проглотил полностью. И только потом зверь заметил мальчика, следящего за ним из окна. Посмотрел на него в упор, от чего Ваня отпрянул от окна и поспешил залезть под одеяло, накрывшись с головой, изо всех сил пытаясь поверить, что это был всего лишь сон. Но утром их сожителю нездоровилось, он был молчалив и белен, как мел, всё время хватался за голову. Отец Вани понял причину такого состояния по-своему: – Как вы нас брать собрались, ежели пить не умеете? – усмехнулся он и поставил на стол банку с рассолом. Немец для приличия отпил из неё, немного облившись, поскольку подрагивали руки. Ваня хотел, было, сказать папе, в чем настоящая причина недомогания их сожителя, но тот вдруг недвусмысленно приложил палец к губам: молчи! Осенью дети, как обычно, пошли в школу. Занимались у тех же учителей, по тем же учебникам, изучали те же предметы, добавился только немецкий язык, на который частенько приходили солдаты. Каждый день перед уроками учеников проверяли на опрятность и чистоту одежды, просматривали уши и волосы на наличие вшей и заносили данные в специальный гигиенический журнал, который тоже был в новинку. А молодёжь постарше развлекалась вовсю. Частенько пела и плясала под баяны и губные гармошки по вечерам у старой железнодорожной станции, где поезда ходили редко из-за опасения подрывов, но горели фонари. Иногда молодые солдаты притаскивали с собой патефоны с пластинкой Марлен Дитрих и устраивали медленные танцы с местными девчонками, которые порою заканчивались встречами более интимными. Так, Люся все время подтрунивала над сестрой, читая перед сном книжку под мягкий свет керосиновой лампы: – Кать, а, Кать! – Чего тебе? Девушка отложила книжку и мечтательно закатила глаза: – Вот вернётся твой благоверный с фронта, а у тебя пузо больше арбуза. Что ты ему скажешь-то, а? Катерина расчёсывала свои длинные русые волосы, оглянулась на сестру через плечо и небрежно бросила: – Завидуй-ка молча. Та только фыркнула: – Ишь, звезда! Тьфу. С войны катькин муж так и не вернулся. Она получала пособие по потере кормильца как по двоим детям, рождённым в браке, так и по одному нагуленному, скрыв, естественно, настоящее отцовство последнего. Всё с пришлыми немцами стало ясно, когда баба Маня вышла из дома среди ночи, вдруг засомневавшись, закрыла ли хлев или нет. Свет она зажигать не стала и, едва выйдя за порог, увидела интересную картину. Из соседского сарая напротив выскочил огромный волчара, поджавши хвост и держа охапку одежды в зубах. Пролетел мимо очень тихо и быстро, как пуля. Из самого сарая послышалось приглушенное хихиканье, а чуть позже оттуда вышла девка. Думая, что её никто не видит, подтянула чулки, отряхнула платье, поправила поясок и прическу, и, как ни в чем не бывало, пошла домой. По деревне поползли слухи. С захватчиками по-прежнему обращались вежливо и дружелюбно, но чуть более натянуто, чем прежде, тут же начиная шушукаться за спиной, а тем, кажется, было всё равно. Лишь мальчишки беззастенчиво пялились на некоторых, раскрыв рты, отчего получали подзатыльники от матерей. А летом солдаты ходили полуголыми: в одних шортах, пилотках, с пистолетами в кобуре. Автоматы с собой брали только, когда выходили за пределы деревни, например, на озеро. Оружие складывали всегда в одно и то же место. Ребята, с которыми они купались, никогда к нему не подходили. Иногда напряжённо вглядывались в противоположный берег и в какой-то момент гнали детей домой, беря кого-то на руки, кого-то грубо подталкивая в спины и ругаясь по-своему, хватали за локти. Некоторые солдаты бросались к оружию, ложились на землю, вставали в стойку за деревьями, прицеливаясь в кого-то. Дети же при всей их острой зоркости до этого ни тени, ни человека, ни зверя среди зелени на том берегу не замечали. Начиналась перестрелка, из которой немцы всегда возвращались живыми и без ран. Конечно, этой деревне повезло с оккупантами. Во всяком случае, больше, чем соседней: однажды из-за горизонта повалили сизые клубы и потянулся лёгкий запах гари. Выжил ли там кто-то – неизвестно. Иногда в Грудинино по ночам тайком наведывались партизаны, но проницательные вервольфы быстро вычислили дома, в которых они появлялись, и стали устраивать засады. Ничего не говоря, не пытая, не избивая, не прогоняя из домов, прятались по кустам, стогам, деревьям, постройкам. Да так, что, если заранее не знаешь, не найдёшь. Ловили партизана всем скопом, почти мгновенно, не дав даже пикнуть. Особым способом душили, усыпляя, иногда глушили прикладом и увозили в неизвестном направлении. При этом к сельчанам, помогавшим партизанам, отношения не меняли нисколько. Те же, в свою очередь, начинали бояться: авось, нечисть когда-нибудь переклинит, и мирных граждан тоже начнут изводить. Так и вышло, правда всего лишь один раз. Было это в ноябре, в предрассветных студёных сумерках. Ульяна, как всегда, поднялась рано и пошла в сарай за сеном для скотины. Вот только не заметила, что на стожке неподалеку свернулся калачиком волк. То ли от испуга, то ли от хищнического инстинкта, но в темноте зажглись два янтарных глаза, зверь спрыгнул вниз, прямо на девушку, повалил её на землю и впился острыми клыками в горло. Нашли её соседи через пару часов. Кто именно её убил, и наказали ли его – никто не знает. Ульяну похоронили, немцы извинились, сдержанно добавив, что она сама виновата. Тем временем, жизнь текла своим чередом. Бывало всякое: и грустное, и веселое. В целом, царила тишь, относительный мир и порядок. Так прошло два года. Одним прохладным сентябрьским полднем Рудик созвал всех на очередное собрание. Ваня, который успел за это время подрасти и пойти в первый класс, очень хорошо запомнил его слова: – Итак, я собираю вас последний раз. Завтра сюда придут ваши войска, а мы вынуждены отступить. Не могу сказать за всех, но мне было приятно работать и жить вместе с вами. Надеюсь, хоть чуть-чуть это было взаимно. Рудик внимательно вглядывался в лица, угадывая в одних ответную симпатию, ведь привыкли уже друг к другу за столько времени, в других недоверие, которое, как было, так и осталось с первой встречи до сегодняшнего дня. Однако, большинство откровенно маялось, пребывая мыслями в невовремя брошенных делах. Выдержав небольшую паузу комендант продолжил: – Ночью сидите в своих домах, поскольку через деревню пройдут наши отступающие части. Не бойтесь, поджигать вас никто не будет. Во всяком случае, мы сделали всё, чтобы этого не произошло. Есть у меня только одна просьба. Он снова замолкнул на какое-то время и, убедившись, что его все слушают, произнёс: – Держите язык за зубами. Есть в мире удивительные вещи, о которых непосвящённому человеку знать не положено, иначе это может стоить ему жизни. Вы понимаете, о чём я. Ване тогда показалось, что комендант смотрит именно на него, другие дети тоже слушали, затаив дыхание. Катерина задумчиво грызла ногти, кто-то вообще прослезился. Рудик же долго молча играл в гляделки с Герасимом. Старушке, стоящей рядом, почудилось, что комендант объявил об окончании собрания только после того, как Герасим еле заметно помотал головой, как будто отвечая "нет" на безмолвно заданный вопрос. За сим и расстались. Остаток дня селяне занимались хозяйством, а солдаты готовились к отъезду. Провожать их не стали, а, как велел комендант, попрятались по домам. Немцы ушли поздним вечером. Среди грохота каким-то чудом не разваливающейся на колдобинах техники послышался вдруг протяжный волчий вой, звучащий немного вразнобой. Кто-то из молодых девчонок заревел в ответ, узнав мелодии, под которые танцевали при свете фонаря у возможно заминированных путей. Но вскоре эти песни утонули в грохоте танков, которые проходили по центральной улице, окончательно убивая дороги. А затем наступила гнетущая тишина, которая длилась до самого рассвета. С первыми лучами солнца, прям как два года назад, послышался рокот мотоциклов, грузовиков и других машин, но уже пришедших с другой стороны, и речь зазвучала не чужая, а родная, русская. А незадолго до этого, в предрассветных потёмках, когда Ванин отец уже было задремал, со скрипом открылась входная дверь и кто-то по-хозяйски уверенно вошёл внутрь, направившись прямиком к печке, оставляя следы на полу. Мужчина зажёг керосинку и пошёл посмотреть, кто там. Сын увязался за ним. В комнате они увидели обросшего, грязного советского солдата с окровавленными портянками, торчащими из стоптанных вхлам сапог. Он убрал заслонку и шарил внутри печи руками в поисках чугунка. Заметив мужика с ребенком, обернулся к ним и жалобно спросил: – Братцы, есть, что пожрать? Конечно, с охотой накормили, напоили, заштопали одежду, перевязали раны. Помогли, чем смогли. Ванин папа молча разглядывал лицо солдата, подперев рукой голову, пока тот уплетал целую кастрюлю супа с черным хлебом. Удивительно горько и душевно было ему в этот момент. Задумавшись, он не сразу услышал вопрос: – Ну, и как вам жилось при этих? – как бы между прочим, спросил солдат, глянув строго и вытерев губы рукавом. Ванин папа немного растерялся, долго смотрел в глаза солдату, затем также долго – в стол, крутанул три раза в задумчивости солонку, подбирая слова. – С этими сложно, – наконец, произнёс он. Тот не стал ничего отвечать, только кивнул, доел похлёбку и, поблагодарив за временный приют, ушёл восвояси. Больше никто его в деревне не видел, солдатам, по их словам, он тоже знаком не был. Хоть верьте, хоть не верьте, но чудеса иногда случаются.