Сара Кру и философский камень

Как позже рассказала Эмма, в котле над камином у Хагрида грохотало драконье яйцо. Он уже успел выиграть его в карты у незнакомца в пабе. Правда, не уточнялось, была ли это злосчастная «Кабанья голова» или какое-то другое заведение. Незнакомец скрывал лицо, наверняка подделал голос, был рад избавиться от яйца и исчез в неизвестном направлении. — Теперь, если об этом узнают, Хагрида посадят в Азкабан, — вздохнул Рон. — Он вынужден беречь и заботиться, потому что не сможет просто бросить детёныша в яйце. Когда же дракон родится, похититель просто выкрадет его, проникнет с его помощью в хранилище, заберёт камень и оставит улики, которые укажут на Хагрида. Даже если каким-то чудом удастся доказать, что не Хагрид ходит в запретный коридор, дракона свяжут с ним, потому что остались записи про книгу о разведении драконов в библиотечных формулярах. Да и люди кругом знают, что Хагрид в теме. — Есть ещё профессор Кеттлберн в теме, — задумчиво склонила голову Сара. — Он мог бы помочь, но если он никак не связан с этой историей, то втягивать его будет плохо. Он, кстати, легко мог бы обойти Пушка — оставил бы в его пастях протезы, а сам спрыгнул бы в люк. Дальше… мог бы наколдовать новые протезы. — Вот только он ни капли не похож на незнакомца, у которого все конечности целые, — заметила Эмма. — Его бы по походке вычислили. По звукам шагов, которые с протезом другие. Да и потом, Кеттлберн грабит Гринготтс? — Если бы Кеттлберн грабил Гринготтс, то его целью был бы не философский камень. Он, конечно, многое может, но конечности не отращивает. Кеттлберн выкрал бы самих драконов. Чарли рассказывал, их в банке держат в ужасных условиях. Мучают, чтобы те были покорными. Ньют Саламандер, известный учёный и зоозащитник, отстаивал права этих бедолаг — и не отстоял, — Рон тяжко вздохнул. — Пусть Чарли поможет нам, — решила Сара. — Яйцу нужны особые условия, чтобы дракон вылупился. Перевозить его сейчас небезопасно. Когда малыш вылупится и обвыкнется в новом мире, его надо тихо перевезти в заповедник. Смогут работники заповедника сделать это без лишнего шума и внимания к Хагриду? — Если сказать, что яйцо спасено из кладки Гринготтса, точно промолчат, — кивнул Рон. — Только как же тогда мракоборцы будут отслеживать похитителя? Раньше им бы стал тот, кто взял бы дракона у Хагрида… — Быть может, у похитителя несколько яиц. Одно он отдал Хагриду, другие растит сам. Тогда ему даже не пришлось бы забирать дракона из хижины — достаточно было бы просто оставить драконьи следы. — Но гоблины сказали газетам, что ничего не пропало. Если бы он похищал яйца… — Эмма, гоблины могли умолчать о многом. Если за эти яйца готовы платить крупные суммы, и браконьеры всего мира узнают, что теоретически взломать банк можно — не до сейфов, а до кладок, — то потом в банк потянутся вереницы мошенников, чтобы атаковать драконов и яйца. И сами драконы могут вырваться на волю и убежать. Это слишком опасно для гоблинов, поэтому те будут молчать и говорить газетам, что у них всё хорошо. — Логично. — Я напишу письмо Чарли, — Рон потянулся за бумагой, но Сара остановила его. — Нет. Не сейчас. Сначала нужно узнать, когда именно вылупится малыш. Потом под это время подгадать визит Чарли. Придумать, подо что мы будем маскировать дракончика. Письмо должно быть одно, чтобы не заподозрили переписку. Если кто-то отслеживает сов, то наши долгие переговоры привлекут больше внимания. Обсуждение планов было тем труднее, что уединяться в местах, защищённых от подслушивания, удавалось редко. Пару раз Сара замечала косые взгляды Снейпа, цепкие, пусть и без привычного напора. Библиотека чаще заполнялась учениками — к пасхальным каникулам учителя задавали гору заданий. Невыполнение грозило отработками, отнятым временем на подготовку других заданий и новыми отработками. Не за горами были и экзамены. Брать ещё одну книгу о разведении драконов не стали, чтобы не привлекать внимания мадам Пинс. Взяв на день книгу у Хагрида, Рон рассчитал, что детёныш норвежского горбатого дракона появится из яйца примерно к Пасхе. — Если бы он был в яйце, это был бы шикарный подарок на Пасху, — мечтательно произнесла Эмма. — Интересно, они в заповеднике устраивают с яйцами драконов какие-то праздничные штуки? Сара не успела ответить. Она заметила Драко Малфоя, который шёл навстречу. Если он внимательно вслушивался в беседу, то наверняка успел услышать что-то важное. Но переключить тему или велеть Эмме помолчать означало бы выдать Драко факт, что у них есть от него тайна. — Жаль, но передать яйцо не получится, — ровным голосом ответила Сара. — Придётся ждать, пока он вылупится и окрепнет. Драко был совсем близко. Рон подал знак, надеясь, что он будет действительно незаметным для Малфоя, но тот заметил и вопросительно взглянул на Сару. «Веди себя естественно. Ваши отношения и так висят на волоске. Кто знает, не сдаст ли он всех учителям, если обидится, что его не посвящают в секреты. Но Рон и Эмма против. И потом, он уже сейчас может принять решение, что отныне не друг мне. Пусть думает, что я расслаблена и легко могу подставить себя. Надо сейчас соврать. Пусть услышит якобы правду, притом опасную, и тогда посмотрим, сдаст он нас кому-нибудь или нет». — Это необходимо делать тайно, — продолжила Сара, игнорируя знаки Рона безо всяких видимых усилий. — Ночью группа людей пролетит над школой, мы выйдем на вершину Астрономической башни и передадим им ящик. Никто не заметит. Эмма обернулась и проводила взглядом Драко, который прошёл дальше. — Он ухмылялся. Что-то задумал, гадёныш. — Вот и пусть задумывает, — понизила голос Сара. — Чарли нет нужды приезжать в Хогвартс тайно. Он может зайти своими ногами среди бела дня, получить от нас что-то маленькое, заколдованное, неприметное, а потом уйти. Дальше мы просто ещё какое-то время ведём себя так, будто дракон у Хагрида. Если Драко действительно нас подставить хочет, то сам выйдет гулять ночью на Астрономическую башню. Главное — пусть в момент передачи он думает, что мы пока не готовы. — Хитро, — улыбнулся Рон. В сердце Сары теплилась слабая вера, что Драко всё-таки не выдаст их. Не пойдёт к Снейпу или другим профессорам, не расскажет Пэнси и Лавинии, Крэббу и Гойлу. Во взглядах Драко не читалась угроза или насмешка, он по-прежнему спокойно садился рядом с Сарой на некоторых занятиях или в гостиной, готовя уроки. Посещал он и редкие встречи слушателей истории принца и Майи, которую Сара твёрдо решила закончить до каникул, чтобы оставшийся семестр посвятить учёбе. Все усилия принца и Майи оказались напрасны. Хотя злая королева-мать лишилась многих своих сил, она всё ещё могла одержать верх. Чтобы победить её, требовалось особое оружие — то самое, которое принц хотел взять, отдав за него жизнь. Сара знала, что такое решение сделает последний бой особенно драматичным. Драмы она не боялась. «Конечно, можно сделать так, что выживут все, — думала она, окидывая взглядом аудиторию вокруг себя. — Но это бывает во всех сказках. Герои счастливы, влюблённые пары женятся, на тронах оказываются достойные и добрые правители. Что, если всё-таки попробовать иначе? Что, если цена победы будет очень и очень высока?» — И когда битва была окончена, принц огляделся, узнавая в выживших своих сторонников. Он знал и боялся, что один из них пожертвовал жизнью просто ради того, чтобы священное оружие легло в его руку. С облегчением он смотрел на лица слуг, друзей, хороших знакомых, и хотел было вскрикнуть: «Майя, друг мой, всё кончено!» — но когда он увидел её тело, холодное и бездыханное, ему показалось, что земля ушла из-под ног. Последние слова прозвучали на редкость блёкло и фальшиво. Сара знала, что на самом деле так и бывает. Она помнила первые мгновения после того, как мисс Амелия вошла в гостиную, где воспитанницы пансиона угощались сладостями, и объявила дрожащим голосом, что капитана Кру больше нет. Несколько следующих часов в памяти были покрыты туманом, и Сара знала, что дальше следовало бы описать, как принц потерян. Но не этих слов ждали Рон и Эмма, Седрик и Чжоу, Парвати и Лаванда, Ханна и Сьюзен, Эрни и Джастин. Им нужно было услышать что-то наглядное, чтобы слова врезались в их сознание и создавали перед глазами красивые возвышенные образы. — Он кое-как нашёл в себе силы подойти к ней, преклонил колени и взял её ладонь в свои. Он звал её, умоляя вернуться, и понимал, что ответом ему будет лишь тишина, что царила вокруг. Другие тоже понимали, какую цену заплатила дочь чародея, и молчали, не в силах нарушить тишину и выразить боль криками или слезами. Он плакал, не замечая, как намокает от его слёз голубое платье Майи. Терри, Тони и Майкл переглянулись. Драко отвёл взгляд в сторону. Гарри Поттер нахмурился. Мариэтта смотрела недоверчиво. Чжоу сильнее сжала пальцы Седрика. «Они не готовы, — мелькнуло в голове Сары. — Они не примут печального финала. А так жаль! Я бы хотела попробовать сказку с печальным концом». — Казалось, сердце не испытывает боли лишь потому, что её слишком много и вся она не помещается внутри, — сделала Сара ещё один заход, понимая, что дальше следует как-нибудь воскресить Майю и устроить сцену с поцелуем. И тут девочка увидела: на пороге, абсолютно не таясь, стоял профессор Снейп и смотрел на неё. Он не привлекал чужого внимания и, должно быть, давно уже слушал. «Взрослым не так интересно слушать детские истории. Для них детское скучно, а попытки во взрослость воспринимаются как ребяческие потуги», — однажды сказала Дженнифер. Снейп слушал, и в его взгляде не было разочарования «ребяческими потугами». Он ждал, готовый вдумываться в её слова, будто они были полновесными и значимыми как для взрослых, так и для детей. — И когда очередной всхлип болью прошёлся по его губам, он склонил голову над её лицом и прильнул к её губам. Ему хотелось, чтобы его вздох стал последним, чтобы его уходящая жизнь перешла к ней, чтобы она дышала, смотрела на этот мир и улыбалась спасённым людям. И в миг, когда всё вокруг должно было исчезнуть, — Сара сделала паузу, готовясь сама удивиться, — Майя ожила. Где-то рядом зашевелилась Чжоу. Эмма радостно переглядывалась с Ханной и Сьюзен. Рон улыбался, и Сара поняла, что разделить его улыбку не может, что её мысль — не об этом. — И люди вокруг были рады видеть, как их спасительница встаёт на ноги, и держится без помощи принца, и смеётся, и они готовы были ликовать. Кто-то вскрикнул: «Да здравствует поцелуй любви, который разрушает самые сильные чары!» И Майя воскликнула в ответ: «Нет, что вы! Меня пробудил вовсе не поцелуй!» И все изумлённо смолкли. Сара вновь чувствовала на себе чужие взгляды. Люди недоумевали, явно не готовые к этим словам, но проснувшийся азарт вернул едва не угасшему повествованию краски. — «Мы часто поём славу любви между двумя сердцами, что соединяются брачным союзом. Любовь эта светла и чиста, она хранит семью и созидает жизнь. Но вовсе не она заставила меня отвернуться от мира горних высот, где ждали меня все, кого я потеряла навсегда. Не ради моего принца я выбрала стоять здесь, жить и дышать. Я улыбаюсь не ему, а всем вам. На моих глазах слёзы счастья — знак и причина того, что я живу. Это слёзы любви к людям и миру, перед которым у меня есть долг — быть живой, хранить наследие моего отца и вместе с вами строить светлое будущее. Быть может, миг моего решения совпал с поцелуем любви. Что ж, такое бывает. Я с вами, друзья мои. Я открываю вам мои объятья. Каждый из вас в моём сердце». Все притихли. Сара вновь вынырнула из мира Майи и отыскала Снейпа. «Пожалуй, мне удалось сделать концовку хорошей, если он будет не сильно разочарован», — решила девочка. Реакция Снейпа была странной: он смотрел на Сару и одновременно в никуда сосредоточенным взглядом, будто осмысливая что-то важное. Что-то, что сама Сара ещё не обдумала и не поняла, было для Снейпа новым, новым и значимым. Что-то поразило его, а значит, все слова были сказаны верно, все решения продуманы до конца. — И люди приветствовали нового короля и храбрую волшебницу, что спасла их. И, видя, сколько между ними нежности, ласки и заботы, все понимали, что мир между маглами и волшебниками возможен, и длиться он будет столько, сколько живёт на свете любовь, а живёт она вечно. С этими словами Сара поклонилась слушателям, сложив руки в индийском приветствии. Ей хотелось знать, что мир вокруг в эту минуту улыбается ей так же, как в детстве, поэтому странность такого жеста в чужих глазах не смущала ни капли. Но вот Седрик встал и начал аплодировать, и другие присоединились к нему. Дети хлопали в ладони, не переставая, и Сара не знала, когда стоит ещё раз поклониться, чтобы начать с кем-то беседу и остановить поток признаний. Она и раньше получала похвалы от слушателей, в пансионе девочки не раз восхищались историями. Но теперь всё было иначе; теперь она усердно работала, импровизировала, сражалась с пустотой, заполняя её не просто созиданием, но предугадыванием ложных и истинных троп. Ей аплодировали не как приятельнице, что развлекла баловством, а как мастеру, что создал для мира особый труд. И это было впервые, и оттого в сердце сочилась неловкость — правильно ли, что за это благодарят так горячо? Она всё же не очень опытный писатель, хоть и неплохой оратор. — Сара, это просто прекрасно! — Рон крепко пожал ей руку. — Я горжусь моей сестрой! — Я горжусь моей подругой! — обняла её Эмма. Лишь после этого Сара смогла рассмеяться и отметить, что её улыбка точно такая же, как и на лицах других. Она ненадолго взглянула на выход, но Снейпа уже не было. Отчего-то это казалось правильным, таким правильным, что Вселенная будто замыкала вокруг неё объятья. Всё было хорошо, и всем было хорошо. К Пасхе было отправлено полное радости письмо в Румынию. Ответ пришёл как раз в день, когда Хагрид извлёк из котла чёрное яйцо с коричневыми разводами на скорлупе. Оно дрожало, покрываясь трещинами, и Сара пожалела, что нельзя отойти подальше, — даже новорождённые драконы дышали огнём. Но скорлупа разлетелась недалеко, а существо, похожее на скомканный зонтик, даже позволило Хагриду себя погладить, прежде чем засадить ему в бороду маленький залп огня. Малышу лесничий дал имя Норберт. — Чем больше он растёт, тем крупнее то, во что мы прячем его, — вздохнула Сара. — Дженнифер пояснила мне про заклинание незримого расширения. Нужно оставить горловину такого размера, чтобы Норберт мог выбраться оттуда. А глубина исказится. — Ты умеешь колдовать это заклинание? — удивилась Эмма. — Оно ведь довольно сложное. — Я знаю человека, который умеет. — Он не задаст вопросов? — уточнил Рон. — Не бойся. Не задаст. Первое, что сделала Дженнифер, — задала вопрос: — Зачем тебе? — Спасти друга. — Это я уже поняла. Цели у нас всегда благородные, важно, чтобы их благородство перевешивало опасность средств. — Есть один зверёк, про существование которого знает Милетта. Его надо увезти из Хогвартса так, чтобы никто не заметил. Иначе ему могут навредить. Использовать Милетту было не самым приятным ходом. Драко, конечно же, мог донести на всех старосте, чтобы та предала информацию профессорам. Эндрю, Дженнифер и Реджинальд были к Саре лояльны, а вот Милетта вполне готова была создать неприятности Девочке-Которая-По-Непонятной-Причине-Ещё-Не-Засветилась-В-Политике. Если Милетта знала о драконе, то поддержка Дженнифер была как нельзя кстати. Если не знала, то осведомлённость Дженнифер могла сыграть против неё самой. — А почему именно таким путём? — Я думала про уменьшающее заклятье, но со зверями его лучше всех проделает Реджинальд, а он сейчас занят. — Это да. К нему сейчас соваться плохо. Скоро защита выпускной работы, одних документов куча. Ладно. Нельзя допустить, чтобы из-за Милетты страдали звери. Какого он будет размера? В итоге заклинание незримого расширения наложили на коробку из-под дорогих конфет, присланных миссис Малфой. Коробка была широкой и плоской, но при открытии превращалась в комфортабельный ящик, укреплённый огнеупорными заклинаниями. Оригинальное содержимое — конфеты из бельгийского шоколада — пришлось отдать Дженнифер в знак благодарности за помощь. Крэбб и Гойл, ожидавшие, что Сара будет угощать этими конфетами Драко и их за компанию, были неприятно удивлены отсутствием угощения. Хотя враждебности в их взглядах не было, девочка понимала: конец дружбы с Драко означал не только потерю дорогих гостинцев от его матери, но и появление двух новых врагов, неповоротливых, но крепких. Пэнси и Лавиния, быть может, не будут каждый раз втягивать Крэбба и Гойла в планы вредить ей, но и совсем без внимания не оставят. Требовалось срочно найти способ установить с этими двоими нейтралитет. В назначенный день Чарли прибыл вовремя. Метлы при нём не было, вероятно, он использовал каминную сеть, чтобы добраться до деревни, и прошёл часть пути пешком. Среднего роста, коренастый, рыжий, как и все Кармикелы, он добродушно улыбался. — Стало быть, это и есть моя новая сестрёнка? — он протянул Саре руку, и девочка пожала её. Кожа была испещрена шрамами от ожогов, в пальцах чувствовалась недюжинная сила. — Рада наконец увидеть тебя, Чарли. — Я тоже. Ты уже освоилась, как я погляжу. Джинни писала в начале года, что ты держишься, как истинная леди. Сара поняла. В сентябре она приветствовала бы Чарли книксеном, забывая, что теперь этого не требуется. Шутливо присев, девочка почувствовала, как сердце щемит от тоски по прежнему миру. — А это, я полагаю, Эмма. — Здравствуй, Чарли! Надеюсь, однажды я смогу играть так же замечательно, как ты когда-то. Пока Чарли и Эмма говорили о квиддиче, подошёл Рон с коробкой из-под конфет. — Малфой следил, — шепнул мальчик прежде, чем приветствовать брата. Сара кивнула в ответ. «Что ж, Драко, вот и посмотрим». — А это тебе подарок. — Мои любимые! — восхитился Чарли, принимая коробку. — Как зовут кондитера, что готовит такие? — Норберт, — ответила Сара. Обратный путь Чарли должен был проделать с помощью портала. В назначенный час неприметный предмет перенёс бы его вместе с драконом на другой конец острова, откуда можно было спокойно лететь на метле вместе с товарищами. Как поняла Сара, границу государства охраняли бдительно, поэтому перевезти Норберта сразу в Румынию при помощи портала не получилось бы. Да и полёт должен был состояться в темноте. Несколько часов у них было на совместные прогулки. Встретив мадам Трюк, Чарли попросил под его ответственность выдать мётлы, и они вчетвером отправились осматривать дальние пределы школы. Сара ещё никогда не бывала на полях, излюбленных лунными тельцами, не ступала на подножия гор, не покрытые лесом. Снег ещё не отступил, поэтому, чтобы ступать по земле, Чарли приходилось расчищать дорогу. Делал он это безмолвными взмахами волшебной палочки. В Хогсмид заглядывать не стали, чтобы не привлекать лишнего внимания. Первому и второму курсу было запрещено ходить туда, хотя Чарли там были бы рады, а он мог пригласить с собой друзей любого возраста. И всё же Норберта решили поберечь. По этой же причине Чарли не остался на обед в школе, хотя профессор Кеттлберн был готов и угостить лучшего ученика какой-то интересной выпивкой, и показать диковинных зверей. Воспользовавшись спором Кеттлберна и мадам Трюк, что давалось Чарли лучше, квиддич или уход за магическими существами, четвёрка заговорщиков улизнула с чужих глаз. — Был рад знакомству, Сара Кру, — улыбнулся Чарли. — Зови ещё в любое время, как понадоблюсь. — Огромное тебе спасибо, Чарли. Глядя на удаляющуюся фигуру брата, Сара вновь ощутила тоску. Ей напомнили, какой она была раньше, и что-то важное из неё исчезло; ей показали кусочек свободы вдали от замка, который со всеми уроками и правилами вновь напоминал Бастилию, а потом свобода покинула её и ушла перевозить Норберта через границу. «Я всё ещё способна на прежнее волшебство, — напомнила себе Сара. — Я сочинила историю о принце и Майе. Она полна любви. Это настоящее волшебство. Но хорошо ли, что я так не похожа на прежнюю себя? Теперь во мне точно не узнать человека из прошлого?» Сара всё ещё не могла сказать, какое впечатление произвёл на неё мир магии, какое место она заняла в нём и довольна ли она тем, что имеет. Слишком много запретов и тайн давило на неё; слишком далеко был мир маглов, и связи с мамой, и даже Кармикелы. Хогвартс был похож на замок, в котором могла бы жить волшебная принцесса, но был он похож и на тюрьму. Хагрид так и не ответил на вопросы о Дамблдоре, Снейп мог оказаться жертвой, но не становился от этого менее опасным. Министерство молчало об алмазных россыпях, мракоборцы — о Волдеморте. — Я чувствую себя потерянной. Сара даже не поняла, что произнесла эти слова вслух. В первые секунды она испугалась, что забылась в классе посредине урока, но парты позади неё были пусты. Лишь профессор Квиррелл настраивал проектор, вставляя пластинки с изображениями между линзами и переключая их одну за другой. — Вы бы хотели вернуться в своё время? — тихо и без заиканий спросил профессор. — Там было бы проще. Мне бы хотелось, чтобы всё было проще. Квиррелл вздохнул и прошёл к столу, доставая новый набор пластинок для проектора из ящика. — Вы тщательно изучили историю двадцатого века, мисс Кру? — Не так хорошо, как хотелось бы. Я всё ещё чувствую себя увереннее, когда речь идёт о Средних веках, Возрождении и Просвещении. — Что ж, осмелюсь предположить, как бы сложилась ваша жизнь, будь вы маглой. В 1907 году вы учитесь в пансионе и спустя несколько лет заканчиваете его, — Квиррелл взмахом палочки включил проектор, и старинные неподвижные фото высветились на экране одно за другим. — Вы богатая наследница, вам вернули алмазные россыпи, друг вашего отца, Том Кэррисфорд, стал вашим опекуном. К 1912 году вы становитесь завидной невестой, представлены высшему обществу Лондона, обзаводитесь полезными знакомствами за рубежом. Вы покровительствуете тем, кто ниже вас по статусу, создаёте благотворительные фонды, окружаете себя произведениями искусства и их создателями. Многие знают о ваших пристрастиях в литературе. Очередной щелчок в проекторе — и на экране высветились кадры военных действий. — В 1914 начинается Первая мировая война. Ваши знакомые, друзья, жених на фронте. Многие погибнут или останутся калеками. Страшными, — лицо Квиррелла дрогнуло, когда на экране показывали снимки до и после вмешательства пластических хирургов, несмотря на то, что он был повёрнут к экрану затылком. — Ваше сердце разбито, и вы собираете его по кусочкам. Мир ещё не навоевался, знакомые вам политики недовольны, они требуют продолжения кровавого банкета. Вы умная девушка, и вы понимаете, к чему всё идёт. Сара насупилась, с тревогой вглядываясь в следующие кадры. — Новые изобретения изменяют мир. Жизнь в двадцатые становится иной. Коко Шанель освобождает женщин от корсетов, Клара Цеткин и Роза Люксембург добиваются, чтобы женщинам платили достойные зарплаты, открывали карьерные пути наравне с мужчинами, позволяли голосовать. Неравенство полов у маглов и сейчас не редкость, но оно значительно уменьшилось за эти годы. Итак, даже если ваши капиталы пошатнулись, и вы не обладаете больше роскошью довоенных времён, вы всё равно останетесь на плаву. Деловая хватка в вас есть, вы и с нулём на счетах подниметесь по карьерной лестнице на завидные высоты. Деньги, женихи, новые связи при вас. Очередной щелчок проектора застал Сару врасплох. Она успела за пару секунд воскресить страшные дни работы на кухне и подивилась тому, как уважительно отнёсся бы к ней Квиррелл, будь он на месте мисс Минчин. «Он позволил бы? Другие… позволили бы, будь на дворе иная эпоха?» — Знакомые политики тем временем говорят при встречах странные вещи. Новая война надвигается. Начинают меняться границы. Если вы окажетесь в тридцатые годы в Германии, на вечеринке вам могут задать вопрос, раз ваше имя Сара, нет ли среди ваших предков людей с именами Абрахам или Айзак. И про чёрные волосы спросят. С вашим умом и обаянием вы сумеете на эти вопросы ответить, но скоро перед вами двери этого салона закроются навсегда. Вам намекнут и о границе государства. Граница будет меняться, и ваше пребывание в Европе может оказаться отнюдь не безопасным. Ваше состояние вновь может уменьшиться. Вскоре настанет и ваша разлука с мужем — она может оказаться вечной. Сара смотрела на кадры военной хроники. Ей было не по себе, и она разлепила губы, чтобы прервать Квиррелла хоть ненадолго: — Правда ли, что Антуан де Сент-Экзюпери был спасён волшебниками? Насколько я помню из краткой биографии, той, что в книге с «Маленьким принцем», которую вы мне одолжили, его самолёт разбился, но тела не нашли. — Волшебники были заняты войной с Гриндевальдом. Им не было смысла изымать талантливых маглов в свой мир, это было бы из огня да в полымя. Хотя… — Квиррелл затормозил проектор на очередном кадре. — Вы что-нибудь слышали об атомном оружии? — Краем уха — что оно существует. Больше ничего. — Когда учёные делали новые открытия, им было интересно узнать, как далеко способен шагнуть интеллект. Очередной шаг стал роковым. Шестого августа 1945 года американский бомбардировщик сбросил на японский город Хиросиму атомную бомбу, которую американцы назвали «Малыш». Три метра, четыре с лишним тонны, десятки тысяч погибших сразу при взрыве, сотни тысяч — к концу года от болезней, вызванных облучением при взрыве. — Облучением? Это из-за него на фото помехи и странные пятна? — Пятна не на плёнке. Пятна на земле — всё, что осталось от погибших. А вот выжившие в госпитале. Квиррелл неотрывно смотрел на Сару, на её побледневшее лицо и почти чёрные глаза. Потом, будто содрогнувшись от удара, отвернулся в противоположную сторону. Сара не видела, что творилось с Квирреллом, она не заметила, в какой момент начал зудеть шрам. Воображение отказывало ей в просьбе дополнить чёрно-белое фото деталями. — Это же невозможно… — Да, так все и говорили. Волшебное сообщество Соёдинённых Штатов не считало маглов и их оружие угрозой, — Квиррелл стиснул зубы, его губы дрожали, как прежде, когда он заикался. — Никто не контролировал создание оружия, считая, что волшебники определённой численности совместными усилиями сразят любой танк, остановят любой самолёт, снаряд или корабль. Но прорицатели из Японии предсказали вторую атаку… — Квиррелл прервался, схватившись руками за горло, конец тюрбана, лежавший на плече, сполз и беспомощно обвис. — Город Нагасаки, девятое августа 1945 года. Талантливые маги, преподаватели из японской школы волшебства Махотокоро. Рядовые граждане Нагасаки и окрестностей. Маги из Китая, Кореи, СССР, Филиппин, все, кто откликнулся на призыв. Маги из США. Скоординированные действия по защите города втайне от маглов, заклинания невероятной силы и точности, призванные создать непроницаемый для бомбы «Толстяк» купол над городом и перенаправить энергию взрыва в небо, убив при этом группу американских лётчиков. За новым щелчком проектора наступила тишина. — Магия не всесильна, — выговорил Квиррелл, нервно касаясь горла. — После этих событий в американском магическом сообществе бушевала буря. Весь Магический Конгресс Управления по Северной Америке едва ли не стоял на коленях перед японской стороной. Все маглы, имеющие доступ к новым разработкам и технологиям, с тех пор контролируются волшебниками для недопущения подобных трагедий. Новая опасность пришла, когда хитроумные устройства маглов стали оживать под воздействием магии. У них появлялся разум, который мог рассчитать, что человечество стоит уничтожить. Волшебникам запретили колдовать над приборами, к оружию маглов они даже не подходят близко. Вот она — магловская независимость, не уравновешенная пониманием ценности жизни. — Какая… невероятная, просто невообразимая… бесчеловечность, — произнесла Сара на сбитом дыхании, однако она успела услышать, как одновременно с её словом «бесчеловечность» Квиррелл выговорил «мощь». — Мощь, — продолжил Квиррелл бодрее, — о которой не задумываются те, кто называет себя чистокровными магами и считает свою родословную основанием для пожизненных привилегий и права унижать остальных. Мощь, которой гордился Гриндевальд и Ввввволдеморт, — длинное «В» не походило на заикание, Квиррелл вытянул его плавно, словно нараспев. — Для магов, которые смыслят в истории и не забывают её уроков, поражение идей чистой крови случилось не в битве с Альбусом Дамблдором, а в Нагасаки. Есть глупцы, которые считают, что могут завоевать мир и править им, потому что древность магического рода даёт им силу. Глупцы, которые никогда ничего не достигнут. Всё больше людей понимают, что войн быть не должно, что жестокость — не ответ. В начале века мало кто понимал такие вещи. В начале века Пожиратели смерти могли запугивать и убеждать людей. Сейчас всё иначе. С этими словами Квиррелл вцепился в тюрбан на голове, будто пытаясь разорвать ткань на клочки. Его пальцы дрожали, но не отпускали фиолетовую ленту; дыхание стало сбивчивым, глаза округлились, с края рта медленно потекла слюна. Он стоял и дрожал посреди класса, а Сара сидела в стороне и не смотрела на него. Её тоже трясло, и она была не в силах обернуться, даже если бы Квиррелл упал замертво или, как в глупой шутке Блейза, превратился бы в оборотня. — Как? — прошептала Сара. — Как можно дойти до такой жестокости?! — она сорвалась на крик. Этот возглас, казалось, помог Квирреллу овладеть собой. Он встал и оторвал руки от тюрбана, хотя пальцы его сводило в жесте хищника, готового вновь атаковать злосчастный головной убор. — Думая головой, но не сердцем. — «Самого главного глазами не увидишь. Зорко одно лишь сердце», — дрожащим голосом произнесла Сара фразу Лиса. — Как видите, Маленький принц очень вовремя улетел с нашей планеты на свой астероид. Он не застал жестокости и боли, — Квиррелл улыбнулся светлой улыбкой. — Антуан де Сент-Экзюпери был волшебником такого же толка, как ваш отважный отец, мисс Кру. Он сохранил маленького ребёнка и не позволил никаким невзгодам стереть его. Я надеюсь, вы будете такой же храброй, как он. Вы выйдете из пустыни и будете смотреть на звёзды. Они будут вам улыбаться, даже если вы не вспомните о том пареньке, который погиб от яда змеи. Если бы в тот момент кто-нибудь напомнил Саре, как та подозревала Квиррелла в пособничестве Волдеморту, ей стало бы невероятно стыдно. Глядя в полные понимания глаза Квиррелла, она впервые смогла убедить себя, что маленький мальчик действительно нашёл путь домой и жил на своём астероиде долго и счастливо. А лётчик сумел прожить долгую и счастливую жизнь на Земле. — Спасибо, профессор, — прошептала девочка. — Вам спасибо, мисс Кру, — ответил Квиррелл.