Любовник художника

«Быть другом художника легко. Но быть другом художнику невозможно», — так думал Серов, сидя в мастерской Михаила Врубеля. «Дружба двух художников всегда заканчивается плачевно. Вспомнить хотя бы Ван Гога и Гогена: первый чуть не убил второго, а потом в порыве стыда отрезал себе мочку уха. Иное дело дружить с писателем. Тут всё мирно и без крови. Вот Иванов — гений, четверть века потративший на «Явление Христа народу», — близко общался с Гоголем. А Ге — известный передвижник — был лучшим другом Льва Толстого, писал картины в имении графа Ясная Поляна. И почему мне не повезло связаться с Врубелем?!». Валентин обречённо поднял глаза к потолку, будто пытаясь пронзить взглядом крышу и обратиться к Богу с претензией. Глубоко вздохнул, переменил позу и поправил запонки. От нечего делать молодой человек и пустился в подобные размышления. Он ждал хозяина мастерской уже с полчаса, а тот, казалось, и не собирался приходить. «Этот чудак рано или поздно доведёт меня до ручки!». На самом деле к Врубелю Валентин относился с уважением, даже с неким обожанием, однако причуды художника иногда сносить было сложно даже такому терпеливому человеку, как Серов. Вот и теперь опоздание друга — его самая невинная слабость — вывела Валентина из себя. Он был на взводе с самого утра. До него дошли слухи о недавних похождениях Врубеля в одном из притонов Москвы. «И с чего это я вдруг стал так за него беспокоиться?! Он взрослый мужчина, пусть творит, что душе вздумается». С недавних пор молодой человек стал замечать за собой чрезмерную озабоченность состоянием друга. Волновался за его здоровье, как за физическое, так и психологическое. Причём эти аспекты были тесно связаны между собой. Да, историю болезни Врубеля Серов изучил внимательно. 1880-е годы. Киев. Работы над росписями Кирилловской церкви. Знакомство с Эмилией Праховой, женой мецената. Любовь с первого взгляда. Этот роман кончился, так и не успев начаться: женщина отказала художнику. Он страдал, пытался забыться в работе, резал себе грудь (шрамы и сейчас остались), напивался до беспамятства. Такие приключения не прошли бесследно: здоровье Врубеля резко ухудшилось, он похудел и даже постарел, но главным ужасом был Демон — навязчивый образ мятежного духа, лишенного плоти, преследующий Михаила и по сей день, ставший героем многих его эскизов и полноценных картин. Не меньшими потрясениями окончилась и поездка в Италию в 1891 году. Продолжая вести разгульную жизнь, он совсем забыл об осторожности. В итоге одна девица сомнительной репутации одарила его сифилисом. Узнав об этом, Врубель кинулся ко всевозможным врачам. От сифилиса-то излечился, только вот лекарства, содержащие ртуть и другие тяжелые вещества, медленно, но верно разъедали тело изнутри. Он и сам позже жалел о том, что согласился на лечение. «Лучше бы умер от сифилиса», — как-то с обречённой улыбкой сказал он. Что и говорить, всё это погубило и без того расшатанную психику Врубеля. Про себя Серов называл его «человек-крайность». Было, за что. Жизнь аскета сочеталась с буйным желанием кутить и развратничать. Он то замаливал грехи, то мгновенно преображался и рвался к цыганам, то упорно часами работал, то за неделю не мог написать и маленького наброска. Однако к подобному поведению Валентин успел привыкнуть, хотя смотреть на падение друга — талантливейшего художника своего времени (так молодой человек и правда считал, но самому Врубелю никогда не говорил, дабы не вызвать прилив гордыни) — было больно. Серов сдерживал его, как только мог. Одним словом, молодой человек терпел. Терпел долго и упорно. Но в последнее время с Михаилом происходило необъяснимое: он стал крайне рассеян, забывчив до такой степени, что порой даже пропускал привычные приёмы пищи, разбрасывал вещи по комнатам, а потом не мог найти, нёс всякую чушь и почти ничего не писал. Сначала это напугало Валентина не на шутку. Но симптомы вскоре прояснились. Врубель влюбился! Стоило только задать вопрос, нравится ли Михаилу какая-нибудь барышня, он выронил чашку и раскраснелся, как гимназистка. Всё стало ясно, как белый день. Серов был рад подобному стечению обстоятельств (как бы прозаично это не звучало, он надеялся скинуть свои негласные обязанности няньки на кого-то другого), однако ощущал, что непонятное чувство гложет его самого. С момента того разговора прошло уже более недели, и Валентин хотел допытаться, в кого же влюбился друг. Поэтому-то он и пришёл к художнику в мастерскую. Однако хозяина на месте не оказалось, пришлось ждать. Наконец Врубель всё же появился. Тихо отворил дверь, будто это не его комната, вошёл, по-воровски выглянул на площадку и закрыл дверь на ключ. Серова, сидящего в углу, и не заметил. Тот сам обратил на себя внимание. — Право слово, Воробей, тебя то на улицу не выгонишь, то дома не дождёшься! Михаил вздрогнул и обернулся. Выглядел он, мягко говоря, неважно: русые волосы взъерошены, на щеках как минимум двухдневная щетина, костюм помят, а рубашка пожелтела. — А, Валя, — стараясь говорить как можно менее удивленно, молвил Врубель. — Что ты тут делаешь? — Ты сам сказал, что я могу приходить к тебе, когда захочу. Сказал ведь? — Да, — кашлянув, ответил художник. Серов поднялся со стула, обошёл комнату и встал у окна. — Может, коньячку? — после недолгой паузы предложил Врубель. — Не откажусь. Делая вид, что смотрит на покрывающуюся вечерним мраком улицу, сам наблюдал боковым зрением за действиями Михаила. Мужчина подошёл к буфету, открыл створку, достал графин и две рюмки. Казалось, что художник в порядке, но от зоркого глаза Валентин не ускользнул тот факт, что руки дрожат, а губы шевелятся, будто что-то нашёптывая. — С тобой всё в порядке? — не оборачиваясь, спросил Валентин. Врубель поднёс ему рюмку и натянул улыбку. — Конечно. Они чокнулись и выпили. — Ничего не хочешь мне сказать, Миша? — О чём это ты? — изумление было слишком наигранно. Серов поставил рюмку на подоконник и, сложив руки на груди, покачал головой. — Стыдно. Может уже признаешься мне во всём? Я всё прекрасно вижу. Ты пытаешься скрыть очевидное, и это получается куда как скверно. Ну же! Я жду признания! Михаил глубоко вздохнул. — Хорошо. Мне давно следовало сказать, но я всё никак не решался. Понимаешь, я тебя люблю. Валентин смутился на мгновенье, но поспешил скрыть это и лишь пожал плечами. — Я тоже тебя люблю. Ты мой лучший друг, Миша. — Да нет же. Я люблю тебя не как друга, а как… ну, ты понимаешь. Молодой человек поперхнулся. Он был удивлен, даже ошарашен по-настоящему, но постарался успокоиться и найти разумное объяснение услышанному. — Ты пьян? Но ты не мог захмелеть с одной рюмки коньяку. Успел напиться до этого, с самого утра? За укорительным тоном скрывалось недоумение. Врубель покачал головой. — Валя, я не пьян. Я в здравом уме. — Человек в здравом уме ни за что не сказал бы подобного! Мужчину такие слова задели. Он отвернулся и отошёл в другой угол комнаты. — Я не хотел тебя обидеть, поверь, — после пары секунд молчания произнёс Серов. Он понимал, что в этом вопросе нужно пойти на перемирие первым. От друга можно было ожидать чего угодно. — Ты не виноват. Я не должен был этого говорить. Но молчание было для меня невыносимым. Я так долго скрывал свои чувства, что терзания разрушали меня изнутри, не давая покоя. Они мучали меня, заставляли делать ужасные вещи. В обмен на облегчение, котором оказывалось кратковременным, бросали меня в пучину разврата и грехопадения. Угрожали мне Демоном, а его я страшусь более всего на свете, более медленной и мучительной смерти. Но всё равно я не мог долго это выносить. С каждым днём страдал всё больше. Уже ничего не помогало. И более всего потому, что знал: желаемое также недостижимо, как звёзды на небе. Разве мог я ждать взаимности? Но, признаться, я ждал, уповал, желал этого всеми фибрами души. Наивно с моей стороны, но я всё же люблю тебя. Люблю страстной любовью. И ничего не могу с собой поделать… а все те женщины. О, я пытался найти утешение в них, но они причиняли мне лишь боль. Я разлюбил женщин… Но ты. Ты другой. Такой близкий, понимающий без слов, всегда готовый простить… Ты, верно, теперь презираешь меня? Молодой человек выслушал признание с пониманием. Мало того, какая-то вселенская тоска охватила его, сжала в цепких объятьях и никак не отпускала. Он сострадал Врубелю, жалел, хотя в этот миг хотел всем сердцем полюбить и утешить. Собравшись с силами, он подошёл к Михаилу, встал перед ним на колени и поцеловал ладони. — Я бы хотел полюбить тебя той же любовью, — со слезами на глазах прошептал Валентин, — но не могу. Врубель помог другу подняться. — Одну ночь! — умоляюще прошептал он, — лишь одну! — Я причиню тебе боль, если сделаю это, а потом уйду. А ты понимаешь, что я уйду. — Понимаю. Но буду тешить себя воспоминаниями. Воспоминания — моя единственная отрада. Не лишай меня хоть мимолетного, но счастья. Умоляю! Михаил смотрел на друга глазами, полными надежды, глазами ребёнка, ждущего чуда под Рождество. Серов не прекращал плакать, потому что эти глаза смотрели в его собственные, просили любви, как нищий милостыни. Жалость, беспросветная жалость обволакивала сердце змеёй, сжимаясь с каждым новым оборотом. Да, теперь отказать было нельзя! Разве можно отказать наивному мальчишке, разве можно разрушить его мечты? Он не мог. Знал, что потом будет корить себя всю жизнь. И сейчас корил, потому что не умел ответить настоящей взаимностью. Оставить Врубелю хотя бы ночные грёзы, которые тот будет лелеять, которыми будет упиваться! Пусть и с горем пополам, но он сам того желает! Валентин подался вперёд и поцеловал мужчину. Он чувствовал, с какой страстью делает это Врубель, так долго алчущий близости. Когда дыхания уже совсем не хватало, отпустил, прижался к щекочущей щёку щетине, запустил пальцы в русые кудри. — Только не останавливайся. Стал целовать шею, попутно неспешно спуская его пиджак. Нащупав пуговицы, расстегнул их, стянул рубашку. Позволил Михаилу сделать то же и со своей верхней одеждой. На пол опустились пиджак, жакет и рубашка, звякнули дорогие запонки. Переместившись на кровать, они продолжили. Серов скинул башмаки, сначала свои, потом Врубелевские. Мужчина перенял инициативу: забрался на Валентина, заломил руки за голову и, держа их крепко, но нежно, целовал плечи, грудь, живот. Затем расстегнул и снял штаны, слез, давая партнёру избавиться от брюк и перевернуться. Вошёл аккуратно, желая причинить как можно меньше боли. Когда Серов всхлипнул от непривычного ощущения, поцеловал в лопатку и стал двигаться сначала неспешно, потом наращивая темп. Приятное тепло разлилось по телам обоих мужчин. Они чувствовали, что эта близость физическая как-то странно сращивает и духовно. Валентин не думал головой, не пытался анализировать ситуацию здраво, хотя минуту назад поклялся не терять головы и сделать это, как должное. Теперь же чувства обострились и заглушили голос разума. Он отдался ощущениям без остатка. И это нравилось художнику, пусть не хотел признавать того ранее. Он принимал ласки и дарил их сам. Времени любовники не замечали. Оно будто встало на их сторону и текло размеренно, давая вдоволь насладиться страстью. Когда пыл начал угасать, а распалённые тела устали от любви, они легли. Врубель подложил руку под голову Серову, поцеловал его в висок и уснул. С его лица не сходила счастливая улыбка. Он улыбался даже во сне. Валентину не спалось. Он думал. Думал о том, что произошло между ними, о том, что произойдёт в будущем. Повлияет ли ночь на их дружбу или всё останется, как прежде? Согласится ли он повторить это снова, если Михаил попросит, или резко откажет? Ответ на первый вопрос нашёлся сразу: «как прежде» уже ничего не будет. Не потому, что ему будет стыдно перед другом (уже не другом, а чем-то большим) и перед самим собой. Теперь он обязан заботится о мужчине ещё больше, чем раньше, быть в ответе за то, что позволил себя любить. К подобному Серов готов. Но вот на второй вопрос ответа пока найти не мог. Он посмотрел на часы в углу, поднялся, стараясь не разбудить Врубеля, тихо оделся и ушёл. «Быть другом художнику невозможно, — думал Валентин, подставляя лицо прохладному ветру, — А быть ему любовником? Чёрт знает…».