Всё как у людей

Кенни сидел на днище перевернутой лодки и смотрел, как серые волны мерно облизывают белый песчаный берег. Блеклое солнце медленно ползло к горизонту за пеленой тумана и низких облаков. Причал из почерневших от времени досок уходил далеко в воду, и белые пенные гребни разбивались о бревна опор. Ледяной ветер срывал морские брызги с волн, и оттого лицо Кенни было влажным, а губы солеными и горькими. Слева и справа, куда ни глянь, только песок, туман, море и скалы вдали. Пустые северные земли. Кенни стиснул зубами самокрутку и закрыл ладонью огонек зажигалки, чтобы не задувало, и прикурил. Даже папиросная бумага и табак стали солеными, как море. Кончик еле теплился, а сизый дым уносило мощными порывами. Кенни затянулся и с прищуром поглядел на стоящих подле него детей – аккуратных и чистеньких, как с картиночки. Одному на вид было лет семь: светленький, с яркими голубыми глазами и румянцем на щеках. За его спину прятался второй малец, чернявый, сероглазый и бледный, с не по-детски серьёзным, хмурым лицом. Оба они были коротко подстрижены как в армии – подбритые виски и затылки – и одеты в толстые зеленые штормовки с капюшонами и резиновые сапоги, отчего казались курсантами военной академии. Они были мучительно и пугающе похожи на Эрвина и Леви, словно родные дети, и называли Леви уважительно «отец», а Эрвина отчего-то «наша мама». И Кенни понятия не имел, где берут таких идеальных детишек, которые бывают только в наивных книжках, да в фантазиях совсем юных родителей. Он проехал три страны – то на запад, то строго на север. Его старая черная «импала» скрипела подвеской на узких, тонущих в глине, дорогах, и ее заносило на подернутых коркой льда поворотах, когда шел мокрый густой снег. Он много курил, слушал чертово радио «кантри», потому что в эти края не доходили сигналы от других станций. Ел блинчики с кленовым сиропом и пил дрянной жидкий кофе на заправках. Кассиры провожали его пустыми равнодушными ко всему взглядами, в музыкальных автоматах играло занудное кантри, а по пустым прилавкам ползали жирные черные мухи. Потом, за густыми темными лесами, не было уже ни кассиров, ни мух, и радио лишь шипело помехами, а на заправках не было ни единой живой души – сунь банкноту, залей полный бак и езжай к чертям собачим. По пятам за Кенни следовала холодная осень, в этих местах больше похожая на зиму. В зеркале у лобового стекла он видел, как позади «импалы» кружится снег, и нет ничего кроме пустой серой круговерти. Так Кенни добрался на край света к северному свинцово-серому морю, где в двухэтажном домишке с острой красной крышей жил племянник Леви, его муж, блондинчик Эрвин, да двое мелких. Далеко же их занесло! На шляпу с широкими полями оседали брызги и редкие мокрые снежинки, под подошвами сапог поскрипывали лед и песок. Кенни затянулся самокруткой, бросил еще один острый, пристальный взгляд на детей и спросил: – Ну? Нравится вам тут, мелюзга? – Да, - уверенно ответил светленький, тот, что повыше ростом и покрепче. – И чем занимаетесь? Чем тут вообще можно заниматься в вашей дыре? – Кенни снова посмотрел на волны. Холод и серость. Как в чистилище перед ледяным адом. – У отца гостевой дом и чайная лавка, во-он там, за скалами, – махнул рукой мальчишка. – Летом много приезжих. Тепло. Ловим рыбу. А мама преподает в школе, но школа далеко, мы ездим туда раз в три дня. Но тоже только летом. Зимой дороги заносит. – Ваша «мама» – мужик здоровенный. Вас это не смущает, смотрю, – сухо усмехнулся Кенни и задавил самокрутку каблуком. Снова заскрипел песок. – Вы в курсе, что если ебутся два мужика, то забеременеть они не могут? – Не нужно так выражаться, – твердо сказал мальчик. – Это грубое слово. «Может ему и не семь лет, – подумал Кенни, – черт их, детей, разберет». В слух он произнес: – А твой братец чего? Не из болтливых? И ткнул узловатым пальцем за спину мальчишке. – Ему нечего тебе сказать. – Вот-те на! – присвистнул Кенни и встретился взглядом с холодными, цветом, как толстый слой льда на черной реке, глазами молчуна. В голове промелькнуло: «На Леви в детстве похож. И на меня». – Ветер крепчает, – заметил светленький. – Я побегу к дому, спрошу, готов ли ужин. Ты, дед Кенни, если хочешь, пока тут посиди. Я позову. Он сорвался с места, штормовка хлопала на ветру. Один раз он обернулся, на мордашке мелькнуло удивление – чернявый, его тень, не последовал за ним, а остался на берегу. Чертовы дети. Кенни никак не мог запомнить их имена. Мелкий приблизился, встал прямо перед ним. В спину ребенку дуло, и пряди черных волос на макушке метались под порывами, а полы штормовки казались темными крыльями. Он посмотрел снизу вверх и спросил так тихо, что Кенни не сразу расслышал за плеском волн: – Убивать страшно? Кенни сначала засмеялся прерывистым, лающим смехом, так, что даже слезы на глаза навернулись, а потом ответил: – Так же – как жить. Иногда страшно, а иногда, да как посрать сходить. Он утер влажное лицо ладонями, пальцами чувствуя все свои глубокие морщины и шрамы, и пригладил бороду. – Знаешь, – он положил руку на узкое плечо ребенка, – я рос в таких краях, где говорят: не пригибайся к земле – затопчут; не выпрямляйся в полный рост – застрелят. Так я и ходил сначала в раскоряку и трясся от страха. И только потом до меня дошло, что нужно сперва пригнуться, а потом выпрямиться и стрелять первому. Да и не важно, куда целиться, хоть по ногам, хоть в брюхо или грудь. Главное в конце – одну пулю точно в лоб. Уяснил? – Ничего нового, старик. Я знал это, – глухо ответил мальчик, и его тонкие черные брови нахмурились. – Мой отец, Леви, говорил мне. У него на чердаке спрятан чемодан. Там винтовка с оптическим прицелом. Называется «Кушель» – имя его мамы. Он тихо вздохнул, стал еще мрачнее и наклонился к Кенни так близко, что можно было почувствовать теплое легкое дыхание. Шепнул: – Никому не говори. Это секрет. Все думают, что он утопил винтовку в море, там, за скалами. – Никому не скажу, – серьезно пообещал Кенни. Он знал, что Леви и Эрвин сбежали на край света от своего прошлого. Леви был киллером, как и Кенни. Эрвин – простым школьным учителем английского языка и литературы. Леви один раз в жизни промахнулся и был сам ранен в перестрелке. А Эрвин оказался настолько добрым, бессмысленно и слепо добрым, что в переулке, где было трудно дышать от запаха крови, подобрал раненого незнакомца и унес к себе домой, спрятал от копов. Кенни понятия не имел, почему эти два дурня так быстро спелись и будто прилипли друг к другу, да так, что не разделить, не разорвать, не отрезать одного от другого. Ничего их не связывало, они никогда не должны были встретиться. Лишь случайность, будто сбой в системе, а они уже вместе и расставаться не желают. Вон у них уже и домишко у моря, хозяйство, двое детей. И винтовка на чердаке – это правильно, это на всякий случай. – Эй, пора ужинать. Брат нам кричит, – ребенок похлопал Кенни по щетинистой щеке холодной сухой ладонью. Завернувшись в шерстяное одеяло, Кенни сидел на веранде за ветром и теперь видел лишь черные скалы и снег, который валил все гуще. Они с Леви и Эрвином пили терпкий коньяк из фляжек. Дети спали в доме. Блондин Эрвин почти не изменился, только отпустил короткую светлую бородку, будто утеплялся к зиме, а в уголках больших ярких глаз пролегли лучи морщин. Он как прежде был высок, строен и широкоплеч. Красавчик. Леви же будто помолодел. Свежий, пусть и холодный, воздух пошел ему на пользу. От чернильных синяков под глазами остались лишь тени у нижних век, полупрозрачная белая кожа за лето покрылась слабым загаром. В черных густых волосах как и прежде не было седины. Леви стоял за креслом Эрвина, опершись на спинку, и иногда что-то нашептывал на ухо. Эрвин смущенно посмеивался, а то и краснел. Счастливчики. Кенни был слегка пьян, коньяк приятным теплом расползался по телу, сердце билось медленно и мощно. Он глотал вместе с выпивкой соленый воздух. В отдалении шумело море. – Хорошие у вас дети, – сказал он и вытянул вперед длинные худые ноги, – смышленые. Особенно чернявый. – Плохому их научишь – убью, – предупредил Леви. И не шутил. Он переглянулся с Кенни и поджал тонкие бледные губы. – Да когда и кого я плохому-то учил? Обижаешь! Теперь они оба в упор смотрели на него. Такие разные и такие одинаковые. «Сейчас скажут, что я могу переночевать, а потом мне пора убираться к чертовой матери», – решил Кенни и только криво улыбнулся да сделал большой глоток из фляги. – Оставайся на зиму, – внезапно сказал Эрвин. Кенни не ожидал, поперхнулся и закашлялся, горло обожгло выпивкой, по губам стекла струйка коньяка. Он утер рот рукавом и прохрипел: – Серьезно? – Дороги скоро занесет, – спокойно продолжал Эрвин, – а те трассы, что проходили по болотам, покроются льдом. Ты не проедешь на «импале». И печка в твоей машине слабая. Замерзнешь. Прошлой зимой двое у самой заправки так погибли. Весной мы и люди из поселка нашли их автомобиль, а трупы искали долго. Снег подтаивал, сугробы двигались и унесли тела к реке. – Короче. Мы не рады, дядя, – как всегда честно и прямо сказал Леви. – Но осень пришла рано, скоро зима. Ты отсюда никуда не денешься. Нам придется тебя терпеть. – Долго терпеть-то? – Кенни сдвинул шляпу и почесал в затылке. – Месяцев шесть. Они молчали. Кенни закурил. В сумерках огонек самокрутки ярко тлел алым, а от окон дома на террасу падали оранжевые пятна света. – У вас выпивки много? – наконец устало спросил Кенни. – Табак есть? – С куревом плохо, – ответил Леви. – Но коньяка и рома несколько бочек. На тебя хватит, если не будешь нажираться, как свинья. – Кажется, так начинается мой отпуск у моря, – вздохнул Кенни и уставился на круговерть снега во тьме. – Первый отпуск за всю мою жизнь. Проведу его с семьей. Все как у людей. Даже смешно. – Добро пожаловать, дядя, – Эрвин протянул руку, и Кенни рассеянно пожал большую горячую ладонь. – Главное – не поубивать друг друга, – хмурился Леви. – Не ссы, мы все скоро подружимся. – Кенни уловил движение тени, обернулся через плечо и увидел, как в окне мелькнула бледная мордашка чернявого. – У нас общие секреты, и нам всегда будет о чем потолковать долгими зимними вечерами. Он широко улыбнулся, обнажив зубы. Отпуск с семьей – чудесное время.