аквариум

Сокмину от этой жизни не нужно было больше ничего. Все, в чем он нуждался, само шло к нему в руки, заставляя терять вкус и цвет к богатствам, и лишь нескончаемое стремление к познанию толкало его просыпаться, работать, бродить по миру и скитаться в поисках интересных встреч. Вот сегодня, приглашенный на весьма любопытное мероприятие в роскошный, огромный по габаритам своим, океанариум, он не думал ни о чем, помимо как о заполучении той ценной невероятной информации, кою ему обещал организатор. Организатор, скрывавшийся за псевдонимом, уверял: он покажет собравшимся нечто воистину великолепное. Что-то, что заставило бы все ученое общество трепетать. Сам Сокмин ученым не звался, однако имел почетные звания, был видным лицом в обществе и весьма желанным гостем на любых мероприятиях. Умеющий правильно подавать себя и вести диалог на публике, Сокмин завораживал и подкупал собственным очарованием людей, повышая шансы в дальнейшем оказаться на подобных мероприятиях снова. Только в этот раз организаторы обещали слишком многое. Стали размещать гостей, океанариум прикрыли снаружи, не впуская никого постороннего. Хотя кто способен явиться сюда под покровом сумрачной ночи? Разве что сумасшедший пьянчуга. Да и если так, охрана сегодня работала с двойным, а то и с тройным усердством, чуть ли отыскивая досье каждого посетителя, дабы убедиться наверняка, что в здании нет нежеланных лиц или мошенников. Стен в океанариуме практически не было. Куда ни гляди — огромные плотные стекла, за которыми скрывался темный плотный слой воды, ее скромные маленькие и большие жители, пародии на кораллы, водоросли и ракушки. В целом, это место само напоминало несмешную пародию на морскую обитель и на светский раунд в то же время. Были особо впечатлительные гости, которые, прознав о месте встречи, оделись соответствующе: чешуя на пиджаках, яркий грим, зализанные, словно мокрые, волосы. Только лица были сухими и кислыми, и Сокмину хотелось окунуть некоторых из гостей в аквариум к несчастным рыбешкам. Вскоре внимание всех стал привлекать небольшой отдел океанариума, абстрагированный от основного. Видимо, приделанный недавно по чьему-то броскому заказу. Аквариум этот был завешан черным темным полотном, а рядом, сияя бокалом с темной жидкостью, ровно как полотно, стоял уважаемый организатор — старый, сморщенный и такой же до жути сухой, что кожа на его лице отлипала, словно у линяющей змеи. Сокмин позабавился и позволил себе улыбнуться с абсолютным непринуждением. Привыкший за свои тридцать лет ко всякому виду людей из «высшего света», мужчина перестал придавать этому всякое значение, игнорируя не то что внешность — интонацию, голос, запах и порою, если выдержки хватало, характер. Не у всякого посланца будет мягкий характер. — Мы наконец здесь! — заметя, как все необходимые гости собрались в этом большом помещении, внезапно показавшемся тесным, воскликнул весьма возбужденным голосом организатор, коего Сокмин предпочел запомнить как мистера Кима. Уж слишком трудный невыговариваемый псевдоним он себе выбрал. — То, ради чего я вас собрал, находится за моей спиной. За этой шалью. Прежде, чем я приоткрою занавесу тайны, прошу собрать все устройства и фотографирующие гаджеты туда, на стол. Каждый, кого удастся уличить в съемке, получит наказание, — с улыбкой, несвойственной подобной речи, произнес старичок, нервно сжимая края полотна. Люди слушались беспрекословно, лишь шепча что-то меж собой о сути и правильности подобного поведения. Что же пытался продемонстрировать этой толпе мистер Ким? Что заставляло пальцы на его руках содрогаться от нетерпения? Сокмина это также начинало волновать. Какое «научное открытие» подразумевает старик, пряча притом за спиною огромный, трехметровый аквариум в высоту и двухметровый в ширину. К тому же, аквариум был вертикальный, и какую-нибудь китовую акулу туда явно никто не засунул бы. Люди затихли, сдав все телефоны и фотоаппараты. После подошел высокий тучный мужчина со странной огромной махиной в руках, стал водить ею возле людей, и впоследствии на столе оказалось гораздо больше приборов — добавились ручки и крючки. Видимо, содержащие скрытую камеру. Нечестные люди тут же убрались из помещения, однако не наружу — тех увели в какое-то совершенно противоположное направление. Между оставшимися людьми нарастало нервное напряжение, которое Сокмин явно ощущал, пронизываясь внезапной эмпатией. — Вы готовы? — голос старика вздрогнул — было очевидно, как он старался держать себя в руках, дабы не сорваться и не стянуть полотно преждевременно. — Раз, два… Три… Рука мужчины дернулась, вздрогнула. Край полотна медленно потянулся, однако не обнажил стекла, мягко припадая к полу. Сокмин сглотнул и вдруг занервничал, сам совершенно не понимая, почему: так давила атмосфера внутри океанариума или волнение перед тем, что тот способен увидеть? — Четыре… Верхушка аквариума, незаполненная полностью водой, показалась из-под черной ткани. Сокмин мог слышать, как нервно сглатывают присутствующие. — Пять! Темная ткань обволокла пол, становясь под ногами грузом и бездной, над которой возвышался широкий аквариум с подсветкой, кажущийся, в сравнении с темным волокном, светом, каким-то странным ярким облаком. Зрение Сокмина подводило, и ему не сразу удалось сфокусироваться или тривиально поверить, что являлся он зрячим, что видел пред собою не выдуманную легенду, а самую неприятную, но такую восхитительно красивую действительность. Прижавшись к углу аквариума, некто испуганно глядел на собравшихся людей, осматривающих его подобно музейному экспонату. Русые светлые волосы мальчишки вздымались в воде, а его мутные глаза, кажущиеся серыми, прорезали сознание, никоим образом не желая четкой картинкой в нем укладываться. На юноше была одежда, чрезмерно напоминающая человеческую рубашку, и он тонкими бледными, почти зеленоватыми от цвета воды, руками хватался за нее, словно пытаясь запереться в куске этой никчемной ткани. Ниже пояса ног не было: его кожа соединялась, становясь темнее, и приобретала легкий, голубовато-серый оттенок, какой был у цвета его глаз. Оканчиваясь широким, весьма гибким и тонким плавником, его тело не имело прямой связи с человеческим — он тривиально этим человеком не был. Сокмин смотрел на хвост и пытался понять, как устроен этот «костюм», однако хвост сужался слишком резко, а у парня не было намека даже на колени или ступни. Складывалось впечатление, что ноги юноши отрезали, приделав заместо них этот огромный, но такой невероятно красивый гладкий с виду и блестящий голубоватый хвост. Черты лица этого не-человека казались просто потрясающими. Ровные пропорции, мягкая линия подбородка и челюсти, плавный, слегка скругленный у кончика, нос, и губы как будто два сложенных лепестка белой розы — бледные и дрожащие, словно немного задыхающиеся. Неестественно и не по-человечески красивое существо сидело на дне аквариума и своими ужасно испуганными глазами смотрело на людей, а организатор любовался, потешался над этим буквально животным страхом, отбивающим нервный тик в чужих дрожащих пальцах. Пальцы юноши тряслись от неистового волнения — за себя, а пальцы мистера Кима — перед публикой. Перед тем, что способно поманить за собой это прекрасное создание. Сокмин по-прежнему не верил. Нет, за тридцать лет он видал многое, однако он не видал подобных мальчишек, кажущихся совсем крошечнымм и потерянными в сравнении с этим огромным кровожадством и похотью, что окружала лица восхищенных и озлобленных людей. Кто-то не верил, кричал, обвинял в шарлатанстве, а другие горели, пытались понять, откуда, зачем, ради чего… Вопросы Сокмина несильно отличались от большинства. — Открываю аукцион! Недоуменные глаза множества взметнулись в сторону мистера Кима. Сокмин смотрел так же, с распахнутым ртом, и не понимал совершенно; не понимал, в чем суть этого баловства и обмана (обмана ли?). Разве же можно столь по-детски променять нечто настолько удивительное и сказочное на, погодите, какое-то состояние. Разве стоит этого жизнь трепетно испуганного мальчишки?.. — Начальная ставка — четыреста миллиона и шестьсот тысяч вон! — воскликнул старик своим продрогшим и успевшим к возрасту осипнуть голосом. Сокмин мотнул головой, переварил поскорее информацию, пока кто-то из небольшой толпы не поднял руку. Мистер начал свой быстрый, какой-то излишне жадный отсчет: «Раз, два, три…» — Пятьсот миллионов! — послышался женский, но достаточно низкий и бархатистый голос. Мужчина почувствовал себя погруженным в легкую дрему, измученный от неправдоподобности происходящего, и его ужасно душила, ужасно мучила невозможность трезво соображать. Не выходит соображать — следует действовать. Безумно, бессмысленно и хаотично. Нежелание отдавать это существо превозмогало всякую нужду следить за сохранностью ума и, что уже менее важно, кошелька. — Шестьсот миллионов, — контрастным холодным тоном отозвался он, выходя из толпы. Мистер Ким вскинул брови, очевидно узнавая своего гостя, и похвально кивнул: — Продано! Картинка затуманилась. Сокмин шагнул к аквариуму, прислонился к нему ладонью и осмотрел существо вблизи. Создание, в свою очередь, заметя излишнюю человеческую близость, затрепетало, впервые за долгое время совершив какие-либо движения, и успело ощутимо удариться о стекло затылком, а хвостом — о переднюю стенку аквариума. В воде рубашка парня стала совсем прозрачной, и через нее можно было разглядеть тонкие очертания чужого столь же бледного тела, коего очевидно длительное время не касались солнечные лучи. Мальчишка выглядел излишне худым и изможденным, и едкая жалость пропитала голову Сокмина, заставляя его поджать губы и отстраниться, дабы дать юноше мгновение провести в спокойствии. До той поры, пока его не пришлось отсюда увозить.

***

Кто бы мог подумать, что придется арендовать отдельный дом лишь для того, чтобы бассейн был не снаружи, а изнутри. Сокмин настойчиво не впускал гостей, днями собирал вещи, информацию и мысли, выстраивая по полочкам все, что ему довелось узнать и получить. С мистером Кимом пришлось схитрить: Сокмин потребовал, дабы «русала» сначала перевезли, а затем уже потребовали оплату. Слишком уж мужчина боялся остаться и без желанной ценности, и без материальных средств, а оттого ныне, лишившись одной четверти собственного состояния, Сокмин не жалел — все затраты ждали его впереди. На оборудование и обустраивание нового жилища. Он связался с братом из Канады. Вскоре мужчина обязуется не полететь — поплыть туда, дабы устроить там, уже в другой стране, все необходимые опыты, повидавшись со знакомыми специалистами и, собственно, с братом, что имел за плечами ученый путь. Он загорелся идеей стать первооткрывателем, показать миру что-то удивительное и сделать это мягко, осторожно, без вреда для морской фауны. Однако этические вопросы вставали поперек горла, и Сокмин вынужденно приходил каждый вечер к прекрасному увядающему созданию, что слабело, казалось серым, испуганным и измученным. И мужчина понимал — юноша просто-напросто погибнет прежде, чем они успеют отплыть. Сокмин приходил к нему очередным вечером. Касался пальцами воды, сверяясь с температурой, и хмыкал, оставляя у края бассейна поднос с самой разной, какой только возможно, растительной пищей. Мужчина полагал, что иную его создание потреблять не могло. Он сидел у воды, глядя в тихую гладь, под которой тенью лежал юноша и не высовывался, словно птица в клетке с открытою дверцей. Просто не хотел. Существует ли у русалок депрессия? Пальцы дотронулись до поверхности вновь, мягко плеская воду, и Сокмин хмыкнул, потому что играть в прятки желания не было. Чтобы это существо умерло у него на руках — тоже. — Ты же слышишь меня. Правда не знаю, понимаешь ли, — голос у Сокмина звучал устало, ведь, на самом-то деле, озабоченность и интерес к чужой жизни попросту отбивали интерес и озабоченность по отношению к собственной. — Поешь. Либо я заберусь и вытащу тебя сам. Сколько ты здесь? Полторы недели? За это время я не сделал тебе больно и сделать не планирую. Пожалуйста, — мужчина прикрыл глаза и потер переносицу, жмуря веки, — если ты вот так просто умрешь, все закончится. И ты никогда не окажешься на свободе… Речь прервало слабое трепыхание. Сокмин едва открыл один глаз и увидел, как перед ним за бортик зацепились тонкие синюшные пальцы, и макушка медленно, с еще очевидным страхом, выглянула, пока пара совсем побледневших серых глаз не начала с пустой внимательностью следить за тем, что вытворял Сокмин. А тот, в свою очередь, делал ровным счетом ничего — просто глядел ответно, выжигая уставшим взглядом дыры. — Ты понимаешь меня? — с едва ощутимой, но все же проглядываемой в словах надеждой отозвался он, на что создание дернулось, явно испугавшись голоса, но не уплыло, лишь робко, почти незаметно, кивая. А после, кажется, осознав никчемность своего кивка, опустило голову уже слишком сильно, едва не касаясь подбородком ключиц, и сделало чрезмерно большой и забавный в некоторой степени кивок. Сокмин выдохнул не удивленное даже, а просто спокойное: «Вау». — А говорить… Умеешь? Парень коснулся своего горла, растерянно опуская взгляд на бортик, и открыл, а затем вновь закрыл рот, словно рыбка, выкинутая на сушу. Сокмин подумал, что тот не умел, что он тривиально охрип, и эти размышления складывались параллельно друг другу, пока из дрожащих уст мальчишки мельком не пролетело спокойное и такое тихое: «Я умею». Верилось слабо, а ум твердил: сумасшествие. Просто попытка оправдать тщетность происходящего, придумать что-то самостоятельно, дорисовать картину… Однако Сокмину это безумство дискомфорта не доставляло, лишь напротив — давало глотка свободы. В первую очередь, от терзаний. В этом помещении достаточно тускло, но тепло и не душно. Присутствовали декорации в виде растений, кои Сокмину самому доводилось поливать, чтобы наверняка не пускать сюда никого и не позволить что себе, что парню этому пережить нечто неприятное. Еду мужчина также приносил чуть ли не ежечасно, однако паренек упрямо к ней не прикасался, порой имея смелость и наглость опрокинуть поднос и забрызгать все водой вокруг. Но теперь это прошло, и никаких брызгов или опрокидываний не было — юноша перестал подавать признаков жизни вообще. Ровно до нынешнего момента. — У тебя есть имя? — прошептал Сокмин, пока глаза создания бегали повсюду. Он пребывал в явном диссонансе, мгновенно выпадая из нити диалога. Складывалось впечатление, словно навыками коммуникации он совершенно не владел. Хотя как он ими способен владеть, если говор под водой невозможен, а тот факт, что он обладал человеческим языком, был вовсе чем-то из разряда фантастики? — Джису, — вздрогнул парень, словно ощущая сильную пробирающую мерзлоту. Сокмин не имел представления, почему юноша так настойчиво отказывался снимать эту белую полупрозрачную рубашку, что медленно начинала собирать всякую ересь, встречающуюся в воде. Имя у юноши, однако, оказалось симпатичным и уж совсем человеческим, что делало непосильную нагрузку на мозг — вопросов становилось все больше и больше. Но вот давить на Джису желания не было никакого. — Ты замерз? — Немного, — честно выдал он, несколько негодуя от собственной безысходной подчиненности человеку, что вырисовывалось и на его лице. Слова о свободе явно встрепенули этого «ребенка» (именно таковым казался Сокмину Джису), заставляя его вдруг пойти на контакт. Настолько им двигало желание вновь воротиться в море и продолжить собственную спокойную и умеренную жизнь? Вероятно, дело в том и было. — Я могу помочь тебе выбраться и согреть тебя, — заранее не надеясь, что юноша согласится, предложил он, и Джису тут же, словно услышав крики и ругань, отплыл, погружаясь с макушкой в воду, и не выныривал несколько слишком длительных и пугающих секунд, когда кажется — все. Все испорчено. Но парень вернулся. Он вытянул из-под воды свою исхудавшую ручку, поддаваясь ею навстречу к Сокмину, и мужчина взял ее, медленно и осторожно вытягивая Джису, что оказался даже легче, нежели он изначально предполагал. И Джису не стал метаться, податливо позволяя «достать» себя из бассейна и усадить у бортика, где доселе находился его мучитель, пока сам Сокмин с изумлением и тяжестью осознавал тот факт, что следовало просто, с самого начала, пойти на переговоры. На мирное и спокойное решение всех этих насущных дел. Следовало только хвосту парня прекратить касаться воды, как чешуя стала медленно таять, и Сокмин недоуменно (ровно как и Джису) стал смотреть, как буквально растворялась плоть на худых ножках парня. Он тут же прикрылся рубашкой, готовый хриплым голоском захныкать от холода, от безысходности, от непонимания. И так, пока Сокмин не прижал влажное тельце к себе, аккуратно подымая парня на руки. Джису не имел сил сопротивляться ни в физическом, ни даже в моральном плане. Все равно ведь, если сам Сокмин — теплый. Мужчина понес парня в собственную комнату. И, пускай весь юноша влажный, несущий за собой запах моря, он положил его на кровать и отстранился к шкафу за полотенцем, пижамой и носками. Хотя каково будет надевать носки существу, что прежде и ног-то никогда не имело? Сам Джису выглядел несколько… удивленно. Вид человеческой комнаты его встрепенул, заставляя испугаться, и он прижался к подушкам, не силясь и не осмеливаясь встать на ноги, дабы умчаться из тайного логова как можно скорее. И внезапно внимание его переключилось конкретно на подушки, и он хмуро ткнул в них пальцами, взял на руки, пробуя стиснуть их в своих слабых, совершенно неумелых объятиях. А когда Сокмин обернулся и увидел это, ему показалось, словно на свете, пожалуй, нет ничего очаровательнее, чем русалка, впервые столкнувшаяся с человеческим бытом. — Я тебя переодену, — вдруг произнес он, присаживаясь и вытягивая к себе чужую ногу, дабы надеть на совсем холодную пятку носок. — Сам… могу… — Джису сбился, попытался убрать ногу, однако вышло у него забавно — управлять двумя отросшими конечностями оказалось гораздо трудней. — Пусти… — Я помогаю, — настаивал мужчина, чувствуя себя словно с дитем малым. А ведь действительно — на вид этому мальчишке не более двадцати. И Джису, путаясь в носочках, сдается, позволяя пальцам Сокмина натянуть последний, а позже потянуться к плечам и резким движением одернуть одежду вниз, а в ответ юноша издал только жалобный глухой писк. Сокмин распахнул глаза и изумленно рассмотрел чужое тело. Его пробрал тихий, вынуждающий застыть ужас, ведь кожа Джису вдоль и поперек была очерчена порезами, ударами и ссадинами. Многие из них — набухшие, воспаленные, выглядящие и ощущавшиеся явно для маленького создания болезненно. Сокмин сглотнул, пока Джису прятался о полюбившиеся подушки и прижимался к ним, скрывая собственное лицо. Раны необходимо было обработать и, в лучшем случае, отвезти мальчика к врачу, однако Сокмин не имел смелости в достаточном количестве, дабы вести на осмотр не-человека. Тем более к врачу, способному эту нечеловеческую натуру способен распознать на раз-два. Он закинул на плечи юноши одеяло, дабы не стеснять его отсутствием рубашки, и отстранился к полкам, выискивая некогда хранившуюся здесь аптечку. И оказался прав, полагая, что она находилась здесь, а оттого с видом счастья подошел вновь к Джису, глаза которого округлились, стоило ему только увидеть странные бутылочки да склянки. Страх не отступал, косвенно напоминая о себе, однако Джису, отчаянно пытаясь довериться, не дергался, не кричал (или просто не мог) и не рыпался, позволяя перекиси аккуратно распространиться вдоль ран и теплой мази — по синякам. Ожидаемо юноша испугался, вдруг ощутив, как кожу стало болезненно щипать. Слезы по его лицу рассыпались так естественно и по-человечески, что Сокмину едва хотелось, чтобы это было действительностью. Неужели он действительно зациклился на этом мальчишке, отдав за его жизнь шестьсот миллионов вон, делая сейчас собственной немаловажной работой его спокойствие? Пускай Джису оставался красив, глаза у него были тусклые. Невзирая ни на что, он по-прежнему активно трепыхался, пытался что-то чувствовать и чего-то бояться, действовать по нраву инстинктов. Сокмин вовсе не разбирался в области психологии, однако некоторые вещи с предельной очевидностью вставали перед глазами, буквально не давая прохода. Джису по-прежнему был ребенком: совсем крохотным, худым и испуганным. Его оторвали от природы, сунули в мир людей, держали в клетке и, что хуже всего, колотили. Ведь даже неясно зачем — разве могло это создание кому-то навредить? Кого-то ослушаться? Джису боялся резких звуков, боялся громкой речи и — это было вытекающим — людей. — Сколько тебе лет? — шепотом, боясь нарушить возникшую доверительную связь между ними, поинтересовался мужчина, продолжая в руках своих держать одежду, не силясь натянуть ее на юношу. — Мне? — переспросил парень и слегка отрыл лицо от подушки, с холоду сжавшись. Пока он размышлял, Сокмин продолжал вести немые наблюдения: тело у Джису было гладким и мягким, уж явно инфантильным каким-то. Сам Джису, пускай в полный рост и не вставал, был очевидно и намного ниже, и намного тоньше. Желание откормить это чудо до нормальных размеров возрастало. — Мне двадцать семь. Сокмин впадал в кратковременный ступор. Быть может, двадцать семь… Не по человеческим меркам? Как этому крохе может быть двадцать семь? Джису заметил чужое недоумение и поспешил исправиться: — Мы живем вдвое дольше людей, поэтому сохраняемся… Лучше… Но даже так, я уже совершеннолетний. По меркам и твоего, и моего мира, — медленно произнесло создание, что ввело Сокмина в очередной ступор: разве могло существо родом из подводных глубин иметь довольно грамотную и ясную речь? Джису, в свою очередь, это промедление принял исключительно за игнорирование, и на лице его отразилась сказочная печаль и досада. — Ты… Прости. Позволишь мне переодеть тебя? — решил Сокмин не зацикливаться на возрасте, ведь, на самом-то деле, какое это имело значение для него, если сам Джису что-то, но очевидно-таки знал. О существовании мерок совершеннолетия, о средней длительности жизни людей… Откуда он успел нахвататься этой информации? Парень кивнул и медленно отстранил от себя подушку, позволяя рукам Сокмина продеть весьма объемную для маленького тела Су футболку, а после — натянуть на него пижамные брюки с голубыми облачками, кои юноша рассматривал с неподдельным любопытством. Ну явно… ребенок же. — Я оставлю тебя здесь. Сможешь заснуть? — Нет… — Джису подорвался, видимо, машинально хватаясь за чужую руку, однако в то же мгновение ее отпустил, опасаясь последствий собственных непредвиденных действий. — Не оставляй. Сокмин поджал губы, вскинул бровь, склоняя голову к плечу, и кивнул несколько раз: — Только при одном условии. — Каком? — Ты должен поесть, — спокойно отозвался мужчина, рассматривая каждое видимое-невидимое изменение на лице паренька. — Хорошо.

***

Skott — Mermaid. Отношения с Джису становились лучше. Днем он предпочитал пребывать в бассейне, а к ночи же ласкаться с одеялами и подушками. Сокмин вынужденно выделял ему отдельную гостевую комнату. Парень, что было огромным успехом для Сокмина, стал есть, разговаривать, избавляться от тревоги и страха. Однако работы было еще уйма, ведь ходить Джису отказывался вдоль и поперек, и ноги его по-прежнему оставались безмерно тонкими и слабыми, буквально не имея в себе сил удерживать чужое тело. Видно, все мышцы были в хвосте — ноги у него страдали от дистрофии. Также стало очевидно, какой вредный и своенравный был характер у мальчишки, ведь он, прекрасно осознавая озабоченность Сокмина его благополучием, пользовался часто условием: одна вещь для меня — один факт для тебя. Так у Джису появилась плюшевая игрушка с облачком, корзинка с ракушками и бассейн без подсветки. Взамен же Сокмин узнал, что приплыл юноша по течению из Америки, прибывал в заточении у тех людей всего около пары дней, доселе попав в ловчие сети, и уже более безобидная информация — он любил пожевать водоросли. Те, что продают в человеческих супермаркетах. Потому отныне мужчина баловал своего маленького русала человеческими водорослями. Оказалось интересно находить отличия человеческого тела от тела русала: Джису чрезмерно чувствителен к прикосновениям, жабры у него никогда не исчезали, как и перепонки между пальцев, а кожа была всегда холодная. Даже при хорошем самочувствии. Раны его затягивались долго и мучительно, однако благодаря мазям и рекомендациям врачей, за которыми Сокмин ходил в одиночку, шрамы удавалось немного свести, однако же не окончательно — поперек спины Джису по-прежнему зияло белое пренеприятное пятно. Отправление в Канаду все откладывалось и откладывалось. Сокмин все чаще сомневался, что в Канаду следовало плыть вообще. В этот раз Джису сам ожидал Сокмина, сидя на бортике и хвостом создавая слабые волны. Теперь юноша не нуждался в рубашке и не прятал от мужчины собственное тело, ведь, на самом-то деле, чего только тот у него не видел? Пускай Джису и научился одеваться сам, для него, когда мужчина одевал его, по-прежнему было знаком безопасности и благополучия, и он из раза в раз просил Сокмина помочь, распутать одежду, пускай и сам прекрасно осознавал, как это делается. Сокмин для Джису был единственным, кто отлучал его от одиночества и желания воротиться к бескрайним просторам моря, где даже так — он одинок, просто уже на свободе. Ничем не ограниченный и никого не ограничивающий. — Как самочувствие? Хочешь есть? — поинтересовался с улыбкой Сокмин, помогая юноше поднять из водной глади тяжелый хвост, что тут же, прекращая касаться воды, привычно обратился в бледные ноги. Парень начал тянуть руки к мужчине, дабы поскорее оказаться у него в объятиях. Сокмина эта вещь всякий раз забавляет, ведь личной жизни у него не было, детей и жены — тоже, да и нужды он в них как таковой не испытывал. Он был молод, и страха за собственное дальнейшее у него не присутствовало совершенно. Наследники ему не требовались — он уже давно завещал свое имущество племяннику. А Джису напоминал ему эту самую «личную жизнь» — никому не известную, полную собственных интриг, вопросов и решений. У этого парня были свои особенности, свои мысли и предпочтения, и он также имел к Сокмину множество вопросов: «Почему мы так похожи? Почему я могу жить и в воде, и на суше? Чем вам так нравится шоколад?» Сокмину казалось забавным то, как Джису прижимался своим холодным носиком к нему, прикрывал глаза и, словно изнеженный кот, медленно засыпал. Однако делал он это лишь до той поры, пока они не доходили до спальни, где начинались очередные вопросы и просмотр фильмов. Приобщать к современной технике создание, прежде ни разу не слышавшее даже примерное понятие слова «телевизор» или «компьютер», было весьма любопытно. Так же, как любопытно изучать чужую физиологию. Мужчина по-прежнему не понимал, для чего и зачем существует эта их «человеческая форма», практически идентичная телу людей. За пару исключений — его Джису всегда был холоднее, бледнее тона на три и, если уж не быть слепым, очевидно отличался от среднестатистического здорового человека. Не просто выдающейся внешностью и неестественным цветом глаз, который можно, во всяком случае, выдать за линзы, а именно собственным телом, что на ощупь не напоминало никакое виданное Сокмином прежде. Контактируя с парнем, он прощупывал чужой пульс, его вены, пытался понять принцип работы его внутренних органов, и с ужасом понимал — будь он менее трезв рассудком, ради достижения необходимых целей пришлось бы пойти на вскрытие. Однако насколько же следует быть равнодушным и глупым, чтобы погубить столь прекрасное, обладающее сознанием существо. Оно просто любит тебя — и ты любишь его в ответ. Джису умеет смеяться, умеет плакать, умеет подражать и умеет думать. Ничем он, помимо чешуи, жабр и плавников, от человека не отличался. Лишь был, пожалуй, гораздо наивней. Он просто существовал на этой планете весь такой открытый, любознательный и невероятно, ну просто до умопомрачения, очаровательный. А еще Джису часто говорил Сокмину, что считал его безмерно красивым. И слова были не только про биологическую его красоту, но и про глубокую, духовную, кою юноша успел рассмотреть за то время, что они провели за изучением друг друга. Сокмин уложил свое прекрасное создание на кровать, невольно проводя вдоль его кожи ладонью, но Джису вдруг взволнованно вздрогнул, сжал края одеяла и нервно выпустил воздух из легких, словно по нему не просто легонько провели — дали пощечину. Парень залился дрожью, часто-часто задышал, и мужчина обеспокоенно приблизился к нему, стиснул в объятиях и прижал к себе. Он старался поскорее утешить, пока маленькое сердце в чужой груди не лопнуло со страху. — Что такое? — спросил он, проведя ладонями вдоль чужой обнаженной спины, и Джису в его объятиях стал успокаиваться, начал легче дышать, цепляясь пальцами за широкую спину. — Я сделал что-то не так? — Прикосновения. Странные ощущения отдают, — поведал скромно парень. Сокмин в ответ окинул его непонимающим взглядом и слегка отстранился, дабы разорвать объятия, но вот Джису отпускать не стремился. — Все хорошо. Я бы не сказал, что это неприятно. Скорее даже наоборот. Сокмин испугался вдвойне. Удерживаемый слабой хваткой чужих рук, он задался вопросом: что происходит? Отчего такое вязкое ощущение в груди? Он провел вдоль чужой талии одними кончиками пальцев, почувствовал, как тяжело вдруг стало Джису дышать. Грудь его вздымалась с невероятной частотой, оповещая о скорой, весьма неожиданной для Сокмина реакции. — Тебе приятно, когда я делаю так? — Да… — на выдохе отозвался Джису, и пальцы Сокмина медленно опустились ниже, отстраняя от парня одеяло и касаясь губами чужой щеки. Юноша стыдливо вспыхнул, пытаясь прикрыть собственное обнаженное тело чужим, доверчиво тычась в чужое плечо и шумно, едко выдыхая вновь. — Погоди… Мужчина уложил его на кровать, провел ладонью по щеке, и Джису прикусил губу, стыдливо отвел взгляд и вдруг оробел. — Кажется, я понял, для чего тебе человеческое тело, — улыбнулся Сокмин, разглядывая алые щеки юноши. — Для чего? — недоуменно спросил он. — Репродукция. — Репро..? — Забудь. Услышав неловкий смех Сокмина, парень то ли обрадовался, то ли расстроился, но взгляд в любом случае отвел — засмущался. Смысл озвученного слова он так и не понял, однако догадаться оказалось несложно. Мужчина не кретин — он не стал бы пользоваться физиологией своего прекрасного создания, не стал бы ему любовником, партнером; не стал бы, потому что Джису того в здравом уме не хотел бы. Этому существу по-прежнему хотелось только домой. Во всяком случае, Сокмин так думал и был практически уверен. Вид растерянного, печального, но по-прежнему румяного юноши заставлял сердце сжаться. Руки тряслись, голова шла кругом, а на уме только одно: не позволить этому случиться. Но это случилось: за мгновение Джису закрыл глаза, потянулся, коснулся ледяными губами чужих, вплетая пальцы в волосы мужчины — где только научился? — и, в конце концов, поцеловал. Он перебирал губы Сокмина крайне неумело и скромно, не знал, куда себя деть, а мужчине оставалось лишь ответить и не испортить столь значимый для юноши момент. Этот момент — его первый поцелуй. Такое Джису видел лишь в фильмах, что показывал ему Сокмин то ли с целью развлечься, то ли с целью чему-то научить. Эту непосильную приятную тяжесть в низу живота он узнавал лишь в книгах, что читал ему по-прежнему Сокмин, когда парню не удавалось уснуть. Он стал для него наставником, братом, другом, его кумиром, а теперь он вознесся и до его трепетной, неопознанной и недопустимо прекрасной «любви». Залечив его раны, заменив ему бескрайние океаны, Сокмин сосредоточил в себе все самое ценное, заменяя смысл существования. Становясь его личной свободой и морем. Поцелуй показался совсем невинным, однако желанным до коликов в животе, до легких царапин от ногтей на спине Сокмина и ощущения того, что ведет от осознания собственной необходимости, стремления быть здесь и сейчас. Джису доверял своей интуиции, позволяя себе неровно дышать, едва не стонать, когда теплые, кажущиеся чуть ли не горячими, пальцы Сокмина водили по его телу от верха к самому низу, избегая бедер. Они не зашли дальше, и комната заполнилась шумом чужого громкого дыхания, улыбками и ощущением, что все хорошо. Все тяжелое позади.

***

Sora — Mermaid Song. — Куда мы едем? — голос Джису звучал взволнованно, сам Сокмин выглядел хмурым и чрезмерно задумчивым. В Канаду они не поплыли, да и идея об этом залегла в долгий ящик. А ящик этот впоследствии оказался заколот и прикован к стене, будучи навсегда забытым и оставленным в прошлом. Теперь Джису не испытывал тревоги, ходил, читал, успешно социализировался, прекрасно ел. Он наконец сумел поправиться и теперь выглядел просто потрясающе. Кто бы мог подумать, что эти изменения отразятся и в его глазах: полные понимания и знаний, они приобрели свой естественный яркий голубой оттенок. Сокмин ошибался, полагая, что цвет глаз у парня исключительно серый. Джису был открыт нараспашку. По-прежнему наивный, но уже далеко не глупый, он, усердно стараясь и поглощая новые знания, наконец ментально приблизился к своему биологическому возрасту — и это заметно. Джису на сегодняшний день двадцать восемь, Сокмину стукнуло тридцать один. Он чувствовал себя старым, немного покалеченным и забытым, кутаясь в ощущения из комплексов и воспоминаний. Он по-прежнему личной жизни не искал, только теперь не просто не искал — не нуждался. Не может нуждаться, пока у него есть Джису. Берег моря казался пустым и безжизненным. Ветер кутался в чужих волосах; Сокмин видел в глазах возлюбленного удивление, восторг и неимоверное… счастье. Он, раскинув руки, бегал вокруг воды, глядел на улюлюкающих чаек и улыбался так широко и радостно, что Сокмину не оставалось ничего, кроме как отпустить. Здесь и сейчас. Джису подошел к мужчине — очевидно, он не разделял его удовольствия, был далек, где-то не в себе. Юноша потянул его за руку ближе к воде, однако Сокмин даже не двинулся, хоть и попытался улыбнуться. Не выходило совершенно — лишь странная неправдоподобная пародия отразилась полосой на его лице. Джису видел непорядок в голове мужчины, заметил по глазам; он медленно отпустил чужую руку и спросил испуганно: — Что случилось? — Нам следует проститься, — пытался звучать холодно и отрешенно мужчина, однако дрожь в голосе мгновенно выдала его. Джису глядел на него с пару длительных мгновений и начал медленно мотать головой, отказываясь всячески верить в то, что только что было столь небрежно выронено вслух. — Нет, ты что… О чем ты? — Твое место не здесь, — продолжил он, сохраняя небрежность тона, однако непередаваемая печаль, скопившаяся в этих потемневших глазах, не была сравнима ни с каким расставанием. — Ты должен вернуться. На свободу. К таким же, как и ты. Я дал тебе то, что от меня требовалось, но… Там, за горизонтом, тебя ждут. И я уверен, там ты будешь счастлив. Джису моргнул. Моргнул снова, стал трясти головой в попытке смахнуть подступившие к ресницам слезы и неожиданно схватился за воротник чужой ветровки, задыхаясь от нескончаемого желания удержать, стереть не только из собственной, но и из чужой памяти каждое произнесенное слово. Что это значило? Где — там? Сердце раскалывалось, ноги подкашивались, и внутри все стянуло тугим комком — больно, неприятно, мерзко. Джису верил в романтику, верил в судьбу, плакал над несчастными скитаниями людей, а теперь он сам — чужак, выброшенная на берег никчемная рыбешка, преданная и растоптанная человеком, чье имя давно выгравировано на сердце. — Ты не понимаешь! — голос парня вздрогнул, и он пытался не сорваться на отчетливый плач; только кончик его носа задергался, щеки покраснели, а у уголков глаз скопилась тяжелая влага. — Почему ты должен решать, как мне будет лучше? Почему ты отбираешь у мою жизнь? Почему ты молчишь?.. Слова чужеродным комом застряли в горле. Сокмин растерялся, забыл все свои цели и проткнул кинжалами мотивы; в его руках растворилась вся уверенность. Ему необходимо уйти, необходимо оставить все, оставить это море и своего любимого. Но оставался лишь один вопрос: — В чем ты нуждаешься, Джису? Юноша спрятал лицо в ветровке, всхлипывая так, что плечи его задрожали. Он почувствовал, как руки мужчины легли поверх его ключиц, и это позволило ему набраться сил для самого сокрушительного ответа, из-за которого у Сокмина окончательно сперло дыхание, и все внутри сгорело заживо — все, что включало себя «лишь я». — В свободе, — запнувшись, выдохнул юноша, стискивая бледные пальцы в кулаки, и уставился угнетенным взглядом на мужчину, в чьих глазах читалась обреченная тоска, сострадание и — это больнее всего — безусловная любовь. — Ты — моя свобода, — разбиваясь о каждую произнесенную фразу, Джису желал обратиться в пену — развеяться по ветру, не видеть своей обреченности, не чувствовать и никого не знать. Но даже так он никогда бы не забыл его имя. — И мне не нужен океан, если я никогда не смогу в нем тебя отыскать. Шепот сорвался с его уст, пронизывая воздух, и даже ветер замер, не позволяя унести с собою эти слова. Они остались между ними тонкой тишиной, пока Сокмин зарылся кончиками пальцев в чужие русые волосы. — Не уходи, — шепот вновь коснулся губ Джису, и он перешел на мольбу, сжимая пальцами сильнее ветровку, чтобы наверняка прервать концовку, на которую его обрекли. — Забери меня отсюда… Сокмин потянул Джису к машине, укутал его в собственную ветровку и беспорядочно стал целовать уголки его прохладных век. Неисправимое чувство вины — единственное, что он испытывал тогда. Не отпустил и не хотел отпускать; должен и не должен одновременно. Он такой неизгладимый кретин, что хотелось выть от беспомощности. Джису позволил себе громко разрыдаться, и каждое мгновение ему давали спасение мимолетные поцелуи и объятия. Прикосновения не могли заменить шторма, поднявшегося где-то в груди, однако становилось легче, и каждая рана, что пряталась под кожей и достигала глубин океана, становилась тоньше. Нет необходимости покидать и бояться — она осталась там же, за бортом, и норовила исчезнуть навсегда. Теперь аквариум — это только его чувства.