Just love

      — Что ж… — собственный голос в гробовой тишине трейлера звучит слишком громко, и Миша даже инстинктивно закрывает рот рукой. Или это для того, чтобы сдержать рвущийся из груди стон боли? Он и сам не знает.              Пачка кое-как скрепленных между собой листов сценария, пущенная дрожащей рукой, летит на край дивана, Миша шипит — порезал краем бумаги ладонь — все же стонет глухо, не сдерживаясь уже. Тихий шелест — и листы падают на пол, разлетаются по сторонам. Миша смотрит на них невидящим взглядом — перед глазами еще до сих пор последние прочитанные строки: «… и Кастиэль умирает…»              Нет, это правильно, конечно. Так и должно быть. Кастиэль — не главный герой. Это главные герои не должны погибать, а их спутники для того и существуют, чтобы своей жизнью или смертью толкнуть сюжет в нужное русло, добавить эмоций. Это вполне себе логично — эта смерть. К этому все и шло. Кастиэль сам делал все, чтобы ускорить ее. Все эти сделки с Пустотой, все эти постоянные риски, все самопожертвование. Но как же больно! Ужасно больно осознавать, что это действительно конец, финал!              А еще больнее будет скрывать то, что он знает, от остальных. Столько времени. Бобо сказал, что ни Дженсен, ни Джаред, ни кто иной еще не знают финала. И не стоит им говорить, чтобы… Нет, они все великолепные актеры, они прекрасно играют, но все же. Миша, слушая его, кивает покорно. Он не скажет, он понесет этот крест знания один. Он сохранит эту тайну до поры.       

***

      Это оказывается ужасно трудно — сдерживаться. Это оказывает ужасно сложно — скрывать. А еще труднее — улыбаться, смеяться. Делать вид, что все отлично. Не в сериале — в реальности. Потому что финал Каса — это и финал Миши. Мишу изнутри выжигает это ощущение необратимости, безысходности, скорби.              Вообще, Миша уже не уверен, что не сходит с ума. Он не уверен, что не проживает жизнь Каса сейчас, а не свою. Тут, в Ванкувере, на площадке, когда он находится рядом с Дженсеном. Которого скоро потеряет, как Кас — Дина. Миша пьет тайком. Он не приверженец алкоголя, но сейчас все чаще позволяет себе пропустить порцию виски. Просто чтобы уснуть.              Вот и декабрь. Миша узнает, что Джеям тоже раздали сценарий последних серий. Миша ждет реакции Дженсена. Миша ждет удара.              Он сам еще тогда обсудил с Бобо эту серию, они совместно даже поправили пару моментов, сделав сцену прощания еще более эмоциональной, более трагичной. Но и более правдивой. В конце концов, кому как не Касу — Мише — решать, как кончится его жизнь. Миша решил, что должен признаться все же. Нормально признаться в том, что чувствует все эти годы. Не Миша, нет — Кас, впрочем, нет никакой разницы.              Но как отреагирует на это Дженсен? Дженсен, который против любого открытого выражения чувств. Будь то чувства героев или актеров — не важно. Не скажет ли он «нет»? Не наложит ли он запрет на эту сцену? Ведь он может. Ведь Дин может…              Миша скребется в трейлер Дженсена. Он точно там — свет горит. Сначала не слышно ни звука, потом что-то падает. Потом щелкает замок. Дженсен распахивает дверь. Его глаза как-то подозрительно блестят, когда он впускает Мишу внутрь:              — Пиво будешь?              Миша садится на диван, на самый краешек, видит знакомые листы с плохо пропечатанными буквами на столе, кивает. Да, пиво не помешает. Чтобы разрядить обстановку. Хотя в данном случае, больше бы подошла, наверное, русская водка. Дженсен приносит по бутылке — одну, уже пустую, Миша замечает под столиком, — садится рядом:              — Об этом поговорить пришел?              Дженсен всегда очень проницательный, в отличие от Дина. Миша делает глоток, кивает. Он не знает, что сказать, как убедить Дженсена в том, что это нужная сцена, нужная именно в таком вот виде, потому судорожно пытается подобрать слова — вся заготовленная заранее речь вылетела из головы, когда он увидел Дженсена, — но похоже, это и не нужно. Дженсен тоже делает глоток из бутылки, морщится, словно у него разом заныли все зубы:              — Не скажу, что мне нравится это…              Миша открывает рот, чтобы все же попытаться отстоять эту сцену, но Дженсен жестом призывает его молчать. Сверкает зелеными глазами, поджимает еще больше губы.              — Потому что я, черт возьми, тоже хотел бы хэппи-энда! — он почти рычит, а у Миши в груди распускается комок: Дженсен не против. Он «за». — Но ты же знаешь, что никогда они не пойдут на то, чтобы нам, чтобы мы… Ну ты понимаешь.              Миша понимает. Кивает. Плечи расслабляются, он откидывается на спинку дивана, Дженсен следует его примеру, а потом обнимает, прикладывая Мишину голову себе на плечо. Миша смотрит на его скулу, уже покрытую короткой щетиной, потом касается ее губами, скользит дальше ими, к губам:              — Поцелуй меня, — просит жалобно. Это глупо, ужасно глупо, не к месту, да и вообще. Но ему нужно сейчас почувствовать, что, несмотря на то, что Кас теряет Дина, у него, Миши, остается Дженсен. Его Дженсен. Дженсен чуть поворачивается, облизывает губы. Потом целует Мишу. Безропотно и очень нежно. Если что-то нельзя сделать в сериале, они всегда могут сделать это помимо него.              — Эти слова, Миш… — через время они разрывают поцелуй, но Дженсен не отстраняется, продолжает шептать прямо в Мишины губы. — Это же не сценарист писал. Про то, что не важно иметь, а важно жить. Просто быть рядом. Это же… ты?              Миша чувствует, как краска заливает его щеки. Он отводит взгляд, отворачивается, но Дженсен, даже немного грубо прихватив его за подбородок, поворачивает его голову обратно, заставляет посмотреть в глаза:              — Это же ты? — он давит. И Миша, что хотел соврать, что должен был соврать, сказать, что нет, это все Бобо, это не он, лишь медленно кивает. Включать себя, свои чувства в фильм — непрофессионально. Вливаться так в своего героя — ужасно, жутко, болезненно. Миша понял это еще тогда, когда играл маньяка Пола и чуть не тронулся умом после. Но это же Кас. И тут не вышло, не могло выйти иначе. Все дело ведь… в Дине. В Дженсене.              — Я, — Миша нервно облизывает губы, не отрывая взгляда от влажной зелени напротив, чувствует, как его собственные глаза наполняются слезами. — Прости, но я… Черт, Дженс, я… Я хочу, чтобы это осталось в памяти. На пленке. Наши чувства. Пусть так. Чтобы потом я мог убеждаться, что они были, что это был не сон, ведь…              Он не договаривает, голос срывается. Но Дженсен поймет, к чему он клонит: к тому, что кончится сериал — и кончится все. Дженсен лишь молча стискивает его в объятиях, судорожно выдыхая куда-то на ухо.              Они сидят так, не двигаясь, долгое время. Потом расцепляют объятия, допивают пиво. И больше об этом не заговаривают до самого дня съемок. Нечего обсуждать — надо просто жить.