Just love

      Дженсен бездумно листает галерею в телефоне в ожидании, пока позовут на сцену, иногда останавливается на каком-либо фото, прежде чем прокрутить дальше: вот затылок Джареда, пустой стул — зачем он его снимал?, — смеющийся Роб. Бутылка с «яблочным соком» на столике. А это фото откуда? Надо удалить. Дальше, еще дальше: лица, улыбки, вещи. На следующем снимке Дженсен зависает надолго: там Миша. Миша улыбается не в кадр, но эта улыбка, даже предназначающаяся не Дженсену, заставляет его самого расплыться как коту от счастья — до ушей. Как и всегда, когда он видит Мишу.              — Миш… — шепчет Дженсен, поглаживая край телефона, чтобы не смахнуть снимок. — Красивый такой…              Красивый, любимый. Родной. Как же Дженсен по нему скучал! До одури, до ужаса. Глупо: они виделись совсем недавно на съемках, но одно дело там, а другое тут, в Риме. «When in Rome…», — вспоминает Дженсен старую реплику, и щеки заливает краска, а сердце — тепло. Тут, в Риме, все иначе: ярче, горячее, солнечнее, и это он не про погоду. Они тут ближе друг к другу, хотя куда уж больше, они тут вместе. Там — тоже вместе, но тут — особенно вместе. Дженсен откашливается непроизвольно, облизывает губы, встряхивается, стараясь отогнать мысли, будоражащие сейчас, ему скоро на сцену, а он такой вот… Какой — даже в зеркало смотреться не нужно, чтобы понять: возбужденный, красный, запыхавшийся, будто бы только что… Миша, что ты делаешь? Одними мыслями о тебе, даже не взглядом или прикосновением. А что будет, когда окажешься рядом, когда прикоснешься?              — Дженсен, пора! — координатор заглядывает в комнату, зовет за собой. Дженсен торопливо смахивает с экрана снимок, блокирует телефон. Откашливается опять, встает:              — Да, иду! — голос хриплый, чужой, надо бы выпить, хотя бы воды, но лучше «яблочного сока», только некогда. Девушка выходит первой, не замечает, как Дженсен вытирает мокрые руки о штаны, как пытается пригладить волосы, трет щеки, делая, наверное, еще только хуже, почти бежит за ней.              В коридоре он встречает Джареда, сейчас их совместная панель, но он почти что игнорирует друга, чуть ли не вылетает на сцену — там Миша сейчас, надо успеть, пока он не ушел. У Миши синий свитер, глаза тоже синие-синие, еще ярче, чем свитер, светятся счастьем. При виде Дженсена или сами по себе? Впрочем, какая разница! Дженсен подлетает к Мише, обнимает его крепко-крепко, выдыхает рвано: вот оно, вот он. Миша. Любимый. Родной. Тут.              — Привет, — шепчет Дженсен ему на ухо, прежде чем отпустить к Джареду. Они уже здоровались сегодня, но это особенный «привет», и Миша понимает это — говорит в ответ свой «привет» одними губами. И глазами, взглядом, что обещает так много.              «Господи, какой же ты ревнивый козел!» — бросит потом Дженсену Джаред, показывая запись этого момента: Джаред обнимает Мишу теперь, а Дженсен смотрит на них так, словно готов убить обоих, лишь бы разрушить их мимолетные объятия. «Иди нахрен!» — говорит Дженсен, но опять краснеет. Вспоминает то, что было после этого дня конвенции…              Они летят домой, и он вновь листает галерею: свои снимки и снимки с фотоопов, а еще скрины с записей их панелей. Там, где он с Мишей, конечно. И вновь начинают трястись руки: как же он палится рядом с Мишей, боже, это же видят все: эти его улыбки дикие, этот его смех идиотский, эти щеки красные, вот это все! Впрочем, плевать. То, что в Риме — остается в Риме. И какое же счастье, что у них до сих пор остается Рим! И что у него до сих пор остается Миша.