Обмен

— Родька, брось ты эти свои конспекты! Успеешь еще намучиться с ними! Сходим лучше куда-нибудь: вон, студентам билеты в театр за просто так раздают — хоть отвлечешься немного. — Не трогай, — вяло пошевелил языком Раскольников, подтягивая колени ближе к груди, зябко накрывая плечи дырявым одеялом. — Ох, и что тут у нас? — поцокал языком Разумихин в притворном сарказме. — Просто олицетворение печали и страдания. Картина маслом. — Вот и оставь в покое, — отозвался Родион, отчаянно хмурясь. — И не подумаю! — с этими словами Дмитрий в два счета стянул товарища с продавленной кровати, крепко прижимая к груди, осторожно поставил на ноги, напялил на него старенький плащ. — Да прекрати же ты, — отбивался тот. — Пусти, я сам. Не хочу я в твой театр. — А мы туда и не пойдем, — подмигнул Разумихин, заботливо обматывая друга шарфом — осенью в Петербурге случались очень холодные вечера. Ночные улицы были безлюдны. Родион угрюмо подталкивал попадавшие под ноги отколовшиеся куски брусчатки, чувствуя на предплечье, возможно, чрезмерно крепкую хватку Разумихина, но не пытаясь, впрочем, избавиться от нее. — Родь? — послышался голос. — Ну чего тебе? — вздохнул он, однако его тон уже потерял раздраженные нотки. — Что тебя опять гложет? Студенты оперлись на перила моста. — Не знаю, — выдавил Родион, чувствуя, как сжимается грудь, и отвернулся, смаргивая непрошеную влагу. — Я не знаю. Как жить дальше, не знаю, понимаешь? Разумихин покачал головой, придвигаясь ближе. — Слишком много думать — не значит жить. Ну же, Родька, нос повыше. Мне вон мама не присылает, как тебе, пенсию — и ничего, кручусь. Работу нашел, и тебе, кстати, советую — все лучше, чем вечерами дома просиживать. Глядя на набегавшие на причал волны, Раскольников откинулся назад, чувствуя, как мягкие губы Дмитрия касались шеи. Смыкая ладони на его талии, Разумихин тихонько шепнул: — Только не делай глупостей.

***

— Родька! Брат! Пальцы Разумихина вцепились в ржавые цепи, дрогнули, словно в попытке разомкнуть оковы, и устало сползли на плечи Родиона. — Как же ты так… почему… — бормотал он растрескавшимися губами. Раскольников видел, как трясло его друга, как скатывались у него по лбу струйки пота и удивлялся тому, что сам он был совершенно спокоен. Будто Разумихин перетянул на себя всю его прошлую злость и тоску. На лице Дмитрия отразилось неестественное для него загнанное выражение. — Это я виноват… не уследил, — выдохнул он судорожно, не замечая, кажется, своих слез. — Не смей, — отчеканил вдруг Родион. Отстранился, холодно взглянул исподлобья. — Не смей, — повторил он. — Ну же, Дмитрий. Друг, не бери на себя мою вину. Я готов сполна ее искупить. Разумихин слабо улыбнулся. — Все так же прямо стоишь, Родя. Послушай, если я могу что-нибудь для тебя… Родион отрицательно покачал головой, с усилием приподнял кисть, дотрагиваясь ею до раскрасневшейся щеки приятеля. — Зайди к Дуне, она, должно быть, места себе не находит. Позаботься о Мармеладовых. И… — тут он замялся, не имея больше права требовать самое сокровенное. — Я дождусь, — клятвенно пообещал Разумихин, и железные двери между ними захлопнулись.

***

Родион подумал, что Дмитрий так и не выполнил своего обещания, когда понял, что станция пуста. Он не почувствовал ни сожаления, ни обиды. Он знал, что не мог требовать. Снег тихонько опускался на тротуар улиц, таких же безлюдных, как и в ту ночь. Раскольников неловко толкнул дверь в знакомую каморку и замер на пороге, разглядев знакомую фигуру, вытянувшуюся на его бывшей кровати. — Дмитрий? — позвал он. Тело Разумихина чутко вздрогнуло, и он соскочил на пол, спотыкаясь спросонья, тут же потерял равновесие и был подхвачен Родионом, который тоже исхудал настолько, что не удержал внезапного веса и опустился на пол. — Родька, — бормотал Дмитрий, поглаживая знакомые черты, — вернулся, — выдохнул он, зарываясь головой ему в грудь, не обращая внимания на грязь, прилипшую к одежде за время долгого пути. — Я подумал было, ты не рад будешь, — ответил тот, возвращая объятия. Разумихин поднял на него взгляд воспаленных глаз. — Ну что ты… Родя, прости, не знаю сам, как так вышло… я все забыл, потерял счет времени… Раскольников нахмурился. — Ты болен? — спросил он, прикасаясь ко лбу друга. — Не знаю, право… не важно все это. Ты сам-то как? — Я сейчас лучше, чем когда-либо, Дмитрий. Другим человеком стал — ты и не узнаешь меня. Впрочем, я писал тебе об этом… А вот ты мне ничего не рассказывал в письмах. Как твои дела? Отучился, небось? Разумихин вдруг виновато повесил голову. — Что ж ты делал все это время? — вырвалось у Родиона. — Ждал, — почти простонал Дмитрий. — А кто говорил о жизни? Кто меня учил смотреть вперед? — Раскольников резко встряхнул его за шиворот, но Разумихин только болезненно прикрыл глаза. — Поверить не могу, — горько выдавил бывший преступник. — Ты пытался заставить меня измениться, а я тебя в ответ испортил. — Нет, не испортил, — помотал головой Дмитрий. — Не испортил. Я просто не понимал раньше, насколько тяжко бывает, — лихорадочно шептал он, целуя знакомые губы, задыхаясь от нежности и от какого-то необъяснимого облегчения. — Это неважно сейчас, Родя. Все неважно. Все пройдет.