смотри мои сны, будто они кино

      Соулмейты и их сны. Их такие размытые сны, похожие на старую киноплёнку, лента которых ещё намотана на бобины. Парочка похожих даже есть в коллекции Тони, они остались от деда и включались за редким исключением лишь для того, чтобы шестилетний Энтони слушал наставления старшего поколения. И он слушал, хоть это и было своеобразным наказанием. Он слушал все равно, потому что любил голос деда и то, как он звучал на записи.       Тони не знает, как у остальных: сны их соулмейтов тоже им показываются на растянутом белом полотне с помехами и с настолько плохим звуком, что проще и вовсе не вслушиваться? Или это только его сны именно такие? За все свои недолгие восемь лет он видел их всего трижды. Ни один он досконально не помнит, ведь это все же сны и они имеют свойство стираться из памяти, но точно Тони запомнил одно – эти сны, о жизни его соулмейта, такие яркие, сочные, перенасыщенные цветами.       Когда ему восемь, жизнь его соулмейта кажется ему чем-то непреодолимо далёким: настоящей американской мечтой, где все идеально, где нет забот и строгого отца. В свои восемь Тони любит Говарда той детской любовью, какую не вытравить, которая присутствует в каждом ребёнке на клеточном уровне. Он смотрит на Говарда таким взглядом, каким мальчишки его возраста смотрят на своих отцов, мечтая быть такими же. В свои восемь лет Тони обижается на строгие выговоры, но всегда с любопытством первооткрывателя наблюдает за тем, как отец работает.       В свои восемь ему не кажется, будто у него жизнь хуже. Она походит на любую другую жизнь мальчишки, чьи родители постоянно в работе. Но все равно наблюдать за тем, какая яркая жизнь у его соулмейта, куда интереснее, чем за любыми другими снами. За исключением тех, что про космос, разумеется, с ними вообще мало что может сравниться!       Стивену уже почти двенадцать, когда он просыпается с недовольной миной и спихивает с себя одеяло. Ему обидно. Ему до дикого обидно, потому что во сне высокий мужчина отчитывал его за то, что внешний вид его не подобает тому мероприятию, куда они идут. Стивен знает этого мужчину – не раз видел на экранах телевизоров и на первых страницах отцовских газет, в его снах он тоже был частым гостем. Говард Старк. Отец того, кто ему предназначен судьбой.       Стивен фыркает, кривится и рукой откидывает с глаз чёлку. Его соулмейт – Тони Старк, разве может быть что-то хуже?       Стивену уже почти двенадцать и он не глупый мальчик: он отличник в своём классе, а благодаря матери знает о соулмейтах почти все. Она учёный, занимающийся этим явлением, и она всегда рассказывает ему особо захватывающие случаи связей, особо необычные проявления этого соединения между людьми.       Он знает, что соулмейты видят во снах жизнь своей родственной души. Он знает, что они чувствуют их эмоции, когда те особо сильные, и в эти моменты связь так тонка, что кажется, будто ты не видишь все глазами своего соулмейта, а дышишь ему в затылок, можешь коснуться его запястий. Все зависит от натяжения связи и того, насколько далеки родственные души друг от друга.       Стивен видит Тони и его жизнь на старинных слайдах, которые менять надо вручную. Проектор барахлит и порой заедает, не всегда показывая то, что следует, уже не говоря о том, что звука здесь и вовсе нет. Стивен может только смотреть на картинки и догадываться о том, что происходит, но порой и этого не нужно – Тони как открытая книга для него.       Зачастую Стивену не нравится то, что он видит и порой все изображения горчат и отдают печалью. Всегда строгий отец, всегда мать, оставляющая на щеке прощальные поцелуи помадой из последней коллекции Шанель, и всегда одиночество, плотно скрытое за маской безразличия и сарказма. Стивен помнит, как несколько лет назад восприятие было иное, как Тони не обращал внимания на всю эту горечь, как порой споры с отцом заканчивались улыбками, а не скандалами. Сейчас это в прошлом, потому что они взрослеют, потому что детская наивность стирается.       Спустя пару месяцев после сна, где Говард отчитывает Тони, почти нависая над сыном, Стивену снятся металлические запчасти, чертежи и все то, в чем Стивен никогда не разбирался. Тони же копается в этом всем будто по отлаженной системе, и, когда Стрэндж переключает слайд с рук, испачканных в машинном масле, на другой, где Тони уже отступает на несколько шагов от своего творения, Стивен видит робота. Довольно странного, неповоротливого, с клешней. И пусть сам Стивен никогда особо не был увлечён механикой и робототехникой, но тот восторг, что течёт по его венам, тот самый восторг и гордость, которые испытывает Тони сейчас, наверное, самое лучшее, что можно почувствовать.       Тони шестнадцать, и он пальцами забирается под юбку Мелиссы Макинтайр, сидя на заднем сидении отцовского Форда Мустанга 64 года выпуска. Это не выпускной, даже не вечер пятницы, но Старк уже успел опустошить четверть бутылки дорогого виски и с полной уверенностью, что его не оттолкнут, коснуться мягкого бедра первой красавицы их класса.       Говарда нет в городе, и в огромном особняке только он и Джарвис, потому проводить там ночь Тони не видит нужды. Вместо этого он зажимает Мелиссу, чьи светлые кудри уже успели растрепаться, между собой и кожаным сиденьем. Проводить ночи так куда лучше, чем смотреть на то, как его соулмейт читает книги по химии и патологии.       Их жизни крайне отличаются, и Тони тошно от того, какая его родственная душа правильная. Он не помнит, чтобы хоть раз ему снилось, как тот напивается, зажимается в углах с такими девушками, как Мелисса Макинтайр, которые лишь создают видимость недотроги. На такую жизнь смотреть не интересно. В такой жизни нет никакого азарта и веселья.       Стивену двадцать, и он на втором году обучения в медицинской школе. Он флиртует со студентами по потоку, но никогда не заходит дальше этого самого флирта – развязные прикосновения рук Тони Старка к бёдрам девиц, лиц которых Стивен не запоминает за ненадобностью, кажется, отбили у него любое подобное желание. Впрочем, Стрэндж игнорирует и эту мысль, потягиваясь на своём стуле и разминая затёкшие мышцы. Он раздумывает над тем, стоит ли поступать в Стэнфорд на медицинское, или все же отправиться в Пенсильванию, ведь там университет считается одним из лучших в области медицины. Эта мысль преследует его, но пока лишь слабым отголоском – ещё предстоит отучиться два года, прежде чем поступать на высшую медицину. Сейчас его беспокоит лёгкая мигрень, что стучит за левым ухом и безудержные попойки Старка, которые тот слайдами показывает ему во снах. Все то, что не стоит особого внимания.       Этой ночью, хотя, ему снится не просто горечь. Он видит, как заводит механизм проектор, как меняется цвет на белом полотне, как перещёлкиваются слайды, когда Стрэндж только подходит к ним, чтобы сменить чёрный экран на картинку. Стивену везёт в том, что он может не смотреть. Он может не менять слайды и отказаться от просмотра, и он знает от матери, что у других подобного выбора нет, бывает за редким исключением. Всем приходится смотреть. Но даже если у него и есть возможность отказаться, он никогда ею не пользуется, всегда предпочитая знать, быть в курсе, чувствовать эмоции Тони. Не все, но некоторые.       Этот сон не пропитан горечью как все другие, он переполнен скорбью и потерями. На старом слайде, где картинка увеличена благодаря проектору, стоят люди в тёмных одеждах. На улице холод и земля припорошена снегом, что едва ли удивительно – сейчас декабрь и подобная погода нормальна, даже чуть теплее, чем было неделю назад. По нечеткому изображению Стивену трудно сказать, какой именно это день недели и число, но это и не так важно – он вчера уже читал в газетах, что Говард Старк с женой погибли в автомобильной аварии. Он знает, каким будет следующий слайд, оттого и медлит, сомневаясь, что хочет видеть похороны людей, с которыми был почти знаком, которые почти были его родными, к которым привязан был на уровне, неподвластном пониманию.       Он чувствует боль Тони, когда поворачивает рычаг и меняет слайд. Он чувствует тоску и отчаянье, он чувствует обиду и злость. Он чувствует пустоту. И Стивен прикрывает глаза и представляет, как стоит позади Старка, как грудью прижимается к его спине, как ладони прикладывает к его ладоням и носом в его затылок зарывается, как старается хоть часть боли забрать себе. Он не уверен, что это помогает. Он вообще не уверен, что подобное работает не только в его голове, но это кажется правильным сейчас, пусть хотя бы для него самого. Каким бы Говард Старк суровым не был, каким бы плохим отцом не являлся, он был отцом для Тони. Он даже стал важен для Стивена, потому что почти всю свою жизнь он, как и Тони, провёл под его наставлениями.       И Мария. Ох, Стивен любил Марию Старк. Эта женщина была видением прекрасным, оставляющим долгие поцелуи на щеках сына и на щеках Стивена, когда тому снились сны о Тони. Она кончиками пальцев будто касалась струн в душе, которые вызывали лишь трепет и желание, чтобы она не уходила. Она была хорошей матерью, но недостаточно хорошей для Тони, потому что той ему постоянно не хватало.       Ни Марии, ни Говарда больше нет, и Стивен находит себя плачущим у подножья проектора, затормозив на слайде, где два гроба погружают в землю. Он рыдает как шестилетний ребёнок, которого оставляют одного дома, но обещают вернуться. Он рыдает так, будто это его собственные родители опускаются на семь футов под землю.       Этот сон он не досматривает, оставляя его и просыпаясь с мокрыми от слез глазами над учебником по биохимии.       Тони двадцать четыре, и его буквально тошнит над унитазом, потому что во сне его родственная душа склоняется над трупом и проговаривает незнакомые Тони медицинские термины. А ведь начиналось все так идеально: он только вернулся с вечеринки, которую Абадайя совсем не одобрил, где было куча выпивки и доступных женщин. Он даже добросовестно лёг спать, а потом этот чертов соулмейт со своим медицинским образованием и практикой в хирургии, или где он там режет людские тела, обязательно должен был все испортить!       Тони проснулся почти мгновенно, едва скальпель увидел над телом, и весь выпитый алкоголь тут же наружу вышел. Тони в принципе даже не особо раздражён из-за этого, понимая прекрасно, что его родственная душа занимается благим делом, учась на того, кто в будущем будет спасать жизни, но с похмелья видеть, как режут человека, Тони никому не пожелал бы.       Ему двадцать четыре, и он уже один из самых молодых людей, возглавляющих крупную компанию. Это льстит и гладит его самооценку, это почти выводит его на новый уровень самолюбования, потому что сейчас он может позволить себе делать все, что захочет. Он может даже найти своего нерадивого медика и дать тому в глаз, чтобы было неповадно будить людей картинами расчлененки.       Вот только Тони, конечно же, никаких попыток поиска не совершает, потому что ему нет дела до своего соулмейта, когда у него под рукой может оказаться любая девушка.       Когда Старку исполняется двадцать пять, его больше не тошнит. Он больше уже и не отворачивается, лениво наблюдая, как его родственная душа делает операцию на головном мозге. Это раннее утро, и он спит в самолёте, оттого слишком лениво и наблюдает за тем, как руки с тонкими пальцами, обтянутые перчатками, кропотливо проводят операцию. Ему кажется, что все в жизни его соулмейта походит на парочку серий Скорой Помощи, что Тони видел пару раз по NBC: скука и лишь иногда проскальзывает драма с симпатичной докторшей.       Тони не идиот и давно догадался, что соулмейт его – мужчина, что, впрочем, едва ли его как-то задело. Какое это может иметь значение, когда есть человек, который тебя дополняет? Впрочем, Тони не столь сильно отчаялся, чтобы наведываться в больницы и искать его. Признаться, Тони больниц избегает как огня именно по той причине, что может наткнуться случайно на свою родственную душу.       Стивену двадцать девять, и он поправляет галстук-бабочку, стоя в уборной дорогого ресторана. Он не волнуется и не переживает, просто предмет гардероба не вовремя решил расстегнуться, оттого он сейчас здесь, перед широким зеркалом над раковиной.       Это его первое мероприятие подобного размаха, где поднимается тема не только медицины, но и последних технологий. Признаться, Стивен не уверен, что у него получилось бы здесь оказаться, если бы не главный хирург их больницы, любезно предложивший новому многообещающему врачу присутствовать здесь в качестве его протеже. Это большая честь, которая, несомненно, льстит Стрэнджу. Он поправляет спадающую на лоб прядь и, выходя из уборной, почти нос к носу сталкивается со своей проблемой, которую знает уже порядка двадцати с лишним лет. Тони Старк одет с иголочки, впрочем, как и всегда. На его губах широкая улыбка, а аромат дорогого виски, будто парфюм следует за ним шлейфом. И Стивен не может сказать, что от него пахнет так, будто тот сейчас в канаву пьяным свалится, нет, этот аромат древесных бочек и ячменя благородно ложится на Тони, указывая, что он не пьян, что он потягивает напиток чистым неспешно, наслаждаясь, а не напиваясь.       Видеть его вживую ощущение необыкновенное, совсем не походит на то, когда смотришь на обложки журналов или на передачи с его участием. И уж тем более отличное от того, когда через слайды глядишь на мир его глазами.       Тони проходит мимо, лишь едва заметно кивая в знак приветствия, а Стивен и не ждёт иного, ведь они не знакомы. Он покидает уборную спешно и игнорирует Старка мастерски, пока тот под конец мероприятия за руку не ловит и не бросает чуть горькое, но насмешливое:       – Скучная у тебя жизнь, доктор.       – Зато твоя уж очень буйная. Может, стоит пересмотреть её направление?       Тони на это лишь хмыкает, а Стивен освобождает рукав пиджака. Ему нечего здесь делать. И дело даже не в Тони и его прожигающем образе жизни, ведь сам Стивен едва ли далеко от него ушёл – добился окончания медицинского, добился признания как самый молодой и успешный хирург, но все равно жизнь свою ведёт не лучше, тратя все деньги на дорогие авто.       Вот только Стивен видит Тони насквозь и может с лёгкостью сказать, что больная печень погубит того через года так три, если тот не прекратит вести такой развязный образ жизни. И пусть он высвобождает рукав своего пиджака, он не уходит, оставаясь стоять на месте, потому что так просто уйти от своей судьбы не получится.       Тони покачивает в руках бокал с виски, гоняет круглый шарик льда по стеклянным стенкам, чтобы тот звенел, и, наконец, произносит:       – Как насчёт того, чтобы уйти отсюда?       Стивену смешно. Ему правда смешно, и он даже чуть расслабляется, позволяя губам расплыться в усмешке. Ему двадцать девять, и он совсем не глуп: он лучший, черт возьми, хирург в своей больнице. Он соулмейт Тони Старка, и знает его так же хорошо, как себя самого. Он знает, что они с Тони вполне могут провести вместе ночь; они, черт возьми, могут трахаться до самого утра, пока будильник Стивена не начнёт трезвонить раздражающим пиликаньем, а сам Старк шипеть сквозь зубы, чтобы тот к чертям его вырубил. Он знает, что они могут это сделать, но какой в этом прок, если это все равно не то, что им обоим нужно.       Возможно, через ещё пару лет карты лягут иначе, и Тони позовёт не на одну ночь. Возможно, лет так через пять или десять они, черт возьми, будут вместе землю спасать, они будут цепляться друг за друга так, будто нет никого в этом мире. Возможно, это намного ценнее какой-то одной ночи.       – Пожалуй, да, но только я пойду один, – улыбается Стивен сдержанно и видит, как расслабляются плечи Тони.       – Спорим, я приснюсь тебе сегодня, доктор, – Тони усмехается и похлопывает Стрэнджа по плечу. Он уходит, так и не получив ничего в ответ, но явно довольный.       Встреча со своим соулмейтом без сомнений будто даёт новый заряд, будто опьяняет без алкоголя, будто глушит все в голове и теле. И Стивен улыбается словам, потому что с нетерпением будет ждать этого сна, как и всех остальных ждал.