Три желания

      Вновь придётся новый будильник покупать… жалость-то какая. Уже четвёртый за этот месяц.       Резко хватаюсь за голову, крепко-крепко закрывая глаза, пытаясь сдержать рвотный позыв. Так хреново мне может быть только после хорошей такой попойки с друзьями.       Вспомнить бы ещё, как они сумели накачать меня так. И что я вчера успела учудить в таком состоянии — без этого ведь никак.       Пить никто не научил.       Мои судорожные попытки восстановить воспоминания прерывает громкая музыка на звонке телефона. Едва сдерживаюсь, чтобы не швырнуть и его в стенку — прямо вслед за треклятым будильником.       Трясущейся, как у заядлого алкоголика, рукой принимаю вызов.       — Да? — не узнаю собственный голос — рокочущий, сиплый, тихий.       — О-о, подруга, уже и не справляюсь о твоём самочувствии — и так слышу, — усмехаются на том конце провода.       — Отъебись, Юль, и без тебя тошно, — в весьма грубой манере отвечаю я. Совершенно не разделяю её веселья, тихо завидую тому, как бодро и звонко звучит голос подруги. Пили-то мы вместе, но почему так хреново только мне?       — Не сердись, Жень. Хорошо ведь потусовались! Будет, что вспомнить.       — Ага, я бы не прочь вспомнить вот-прям-сейчас, — слабо ухмыляюсь, ероша волосы на голове — соломенные и спутанные. Долго придётся возиться с этим гнездом.       — Что предпочитаешь: прям-вот-всё или только самые эпичные моменты? — слышу смех Юли, бьющий по вискам. Недовольно морщусь, вставая с кровати и шаркая в сторону кухни.       Задумываюсь над её вопросом, ведь совсем не уверена, хочу ли знать все детали.       — Второй вариант, думаю, — набираю в стакан воды, начинаю одной рукой шарить по ящикам в поисках спасительной таблетки аспирина.       — Ну, тогда лови! Сможешь воочию увидеть всё, что тебя интересует. Перезвони потом — поделишься впечатлениями, — хихикает. Противно так, коварно.       Юля сразу скидывает, не давая вставить и слова, а через секунду мне приходит на «Viber» сообщение от неё же.       Видео.       Они ещё и снимали всё? Дебилы.       Пока жду загрузку, начинаю ещё усерднее перерывать ящик, в котором скинута просто тьма разнообразных коробочек и флакончиков с медикаментами.       Всё, вот только не то, что действительно нужно. Блять, зачем мне столько таблеток? И все, в основном, для того, чтобы не сойти с ума или не обосраться — надписи разные, но эффект один.       Аспирин я так и не нашла.       Видео пикнуло, возвещая меня о том, что готово к просмотру. А вот я была совершенно не готова.       Какого Дьявола я, совершенно невменяемая, визжащая на одной ноте песню Мэрилина Мэнсона «This Is the New Shit», делаю верхом на каком-то старом, шатком, деревянном заборчике?! Камера сильно дёргается, на фоне слышен смех и подбадривающие выкрики друзей. Я-на-видео внезапно начинаю снимать с себя накидку и принимаюсь бешено вертеть чёрную ткань над головой, запеваю ещё громче и энергичнее дрыгаюсь на заборе, что больше походит на какой-то конвульсивный припадок. Затем откуда-то издалека слышится какое-то старческое кряхтение и щедрые проклятия в сторону «бессовестных прошмандовок». Именно в момент душевного и такого искреннего «Ой, сука» со стороны снимающего, меня-на-видео с другой стороны забора весьма усердно начинают лупасить чем-то очень похожим на веник. На этом видео заканчивается.       Я сижу на полу, раскрыв рот и тупо пялясь в потемневший экран телефона, а в голове вертится лишь одна мысль: «Это пиздец».       Кое-как отойдя от шока, быстро набираю Юлю, что почти сразу же берёт трубку и насмешливо спрашивает:       — Ну?       — Что. Это. За. Нахуй? — чеканю я, не находя в мыслях ни единого цензурного слова для описания своих чувств.       — А ведь всё начиналось весьма невинно: Лёша предложил спор. Он заключался в том, чтобы ты просто-напросто залезла в двор бабки Нади и стырила пару яблок с её дерева, — прямо чувствую, что она ухмыляется, — я говорила, что это почти самоубийство, но ты сразу же согласилась на пари. Вот только решила немного разбавить скучное и такое бесхитростное задание.       Она замолкает, а перед моими глазами всплывает морщинистое лицо упомянутой бабки Нади. Стервозная, злобная и вредная старушенция, что в страхе держала всех детей и подростков нашего района. Бабульку часто называли одержимой, ибо такого средоточия озлобленности на весь окружающий мир никто ещё не встречал. Хотя, я думала куда более проще и менее поэтично — карга просто чокнулась на старости лет.       И вчера я прыгала на заборе этой ведьмы, распевая матерные песенки — буду лишь надеяться, что она не понимает английский язык. Если бы я верила в пересуды и сплетни людей, то подумала бы, что карма мне навсегда и безвозвратно испорчена проклятиями, которые так живописно слышны на фоне видео.       Но я не верю в пустую болтовню, поэтому спать пока могу спокойно.       — И… что? — чуть хрипло спросила я, немного успокоившись. Сука, даже вода не спасает — в горле всё равно жаркая пустыня.       — Ну и ничего, — хмыкнула Юля, но в её голосе я отчётливо уловила коварное торжество, — под натиском такого грозного орудия, как метла, ты смачно шмякнулась с забора — благо, в нашу сторону, а не к озверевшей бабке. Вырубилась, а мы притащили тебя домой.       — Какая очаровательная забота, — мрачно оскалилась я, залпом осушая очередной стакан воды.       — Ну, мы же твои любимые друзья, — намеренно не замечая сарказма, гордо заявила подруга, — но спор ты всё-таки продула — яблок так и не принесла.       — Я этого не помню — значит, не было такого, — авторитетно заявила я, вздёргивая подбородок.       — Железная логика, — хмыкнула Юля, — но не проканает — у меня есть видео-подтверждение существования нашего пари. Кинуть?       — Обойдусь — нервы целее будут, — я вновь помрачнела, осознавая, что сама же осталась в дураках, — и на что мы спорили?       — На желание, конечно, — бодро воскликнула Юля, — сегодня ведь понедельник, помнишь? Через час начало первой пары…       — Ты издеваешься? — резко перебила подругу я, раздражённо потирая макушку. — В таком состоянии я никуда сегодня не пойду.       — Пойдёшь, как миленькая, Женёк, — слащаво протянула она в ответ, — у нас первая пара латынь, если помнишь, а по ней скоро зачёт. Деспот зуб на тебя держит за прогулы его занятий английского, а если ты не явишься на латынь, да ещё и перед окончанием…       — Поняла я, поняла! — в горле неприятно запершило, глаз нервно дёрнулся. — Пиздец котёнку будет, вот что.       — Правильно, — согласилась Юля, — там в коридоре тебя ждёт небольшой презент от меня с Лёшей. Ждём тебя через час при всём параде! Ах да, про помаду не забудь, — и бросила трубку.       Продуманные черти.       Раздираемая любопытством, я тотчас же прошла в коридор, где наткнулась на две довольно большие коробки, бережно сложенные на полу у двери. Не помню, чтобы оставляла что-то подобное здесь, поэтому сразу же смекнула, что это и есть «презент» моих друзей.       Открыв крышку первой коробки я тут же впала в каплю.       — Что за чёрт?       На самом дне лежала обувь, да ещё и какая! Массивные чёрные сапоги на высокой платформе, очень смахивающие на берцы, с кучей металлических застёжек, заклёпок и ремешков. Взяв один сапог, я тут же охнула — эта «прелесть» оказалась очень тяжёлой. Толстая подошва оббита металлическими креплениями-гвоздиками, кожа весьма твёрдая и прочная.       Во второй коробке оказалось несколько свёртков: в первом — нечто, смахивающее на очень короткое кожаное платье в обтяжку без рукавов или бретелек, но с молнией впереди; во втором — новые капроновые чулки с подтяжками, щедро усеянные дырками; в третьем — кожаный чокер с маленькими металлическими заклёпками, чёрный карандаш-подводка для губ и помада бледно-голубого цвета.       Некоторое время я сидела и тупо хлопала глазами, взирая на всю эту «прелесть».       В голове так услужливо всплыли недавние слова Юли: «Ждём тебя через час при всей параде!»       Они что же… хотят, чтобы я всё это вот надела и пришла в таком виде в универ?! У них совсем крыша поехала?! Вознамерившись тут же высказать подруге всё, что думаю обо всём этом, я схватила телефон и набрала её номер. Длинные гудки давят на нервы. Игнорировать вздумала?!       Отшвырнув от себя коробки, куда подальше, я тут же вскочила на ноги, даже не обращая внимания на вспыхнувшую боль в висках. Злость клокотала внутри, хотелось просто рвать и метать. В каком секс-шопе они откопали всю эту хрень? Они всерьёз решили вырядить меня в эту гнусь, оправдывая прозвище, которым щедро нарекла меня бабка Надя вчера?! «Дешёвая прошмандовка», блять. Или как-то так… не суть.       Но стоит отдать должное Лёше и Юле: как-то умудрились всё это купить и притащить ко мне на хату. Неужели давно планировали осуществить свою гнусную задумку?       Заметив ещё какой-то небольшой свёрток на дне одной из коробок, я нагнулась и подняла его. Внутри оказалась пачка с аспирином.       Заботливые твари.       Во всяком случае, этим меня не подкупить — выполнять их извращённое желание я не хочу и не собираюсь.

***

      И какого Дьявола?       Семеня быстрым шагом по направлению к своему университету, я нервно одёргиваю слишком короткое платье, то и дело ловя на себе заинтересованные взгляды редких прохожих. Кажется, кто-то свистнул мне в спину. Сука.       А всё из-за моего обострённого чувства чести, а ещё излишне громко вопящей совести. Сама лоханулась — вот и расплачивайся по чесноку. Зла на себя не хватает, но поздно уже трепыхаться так-то…       Клочок чёрной кожи, так громко прозванный «платьем», всё время норовил задраться больше позволенного, оголяя полоску кожи, не прикрытую тканью чулок. А вот про них отдельный разговор — это же срам-то какой! Одно лишь название, а на деле же этот элемент одежды представляет собой жалкие прожилки тёмной ткани, усеянной дырами. Мода, блять, такая! Продумано всё! Вот только выглядит всё это пиздец, как недвусмысленно.       Тяжёлые сапоги превращают каждый шаг в недюжинное усилие — ноги уже болят безбожно. К тому же обувь была чуточку мала в зоне икр, поэтому сдавливала их так, что останавливали поступление крови, и пальцы на ногах мёрзли просто дико от этого.       А я ещё и глаза густо подвела и припорошила чёрными тенями, хоть этого и не требовалось. Синяки под очами выглядели гаже, поэтому делать было нечего — пришлось выкручиваться. Сука.       И про помаду не забыла, как «любезно» подсказала мне Юлька. Убила бы.       На счёт причёски не заморачивалась — просто заплела в колосок и перекинула на бок. Кисточка немного щекотала оголённое плечо — волосы у меня были короткие, едва доставали до лопаток, чёрные и довольно густые.       Бледность кожи после такой «весёлой» ночки дополняла картину и делала меня похожей на какого-то недо-гота, не хватало лишь каких-нибудь перевёрнутых крестов или пентаграмм в образе.       А ещё я безбожно опаздывала на первую пару, а всему виной хитро-мудрые ремешки и заклёпки на сапогах, с которым я возилась минут сорок. Ещё одна напасть.       Сейчас, стоя прямо напротив двери в аудиторию, я нервно переминаюсь с ноги на ногу и в очередной раз с раздражением одёргиваю платье. Почему по понедельникам первой парой всегда припадает латынь? Почему? Сейчас начнётся концерт.       Два раза ударяю по деревянной поверхности костяшками пальцев и нажимаю на ручку, делая шаг вперёд. В помещении воцарилась гробовая тишина.       Почему, вот почему вы, сука, так все синхронно заткнулись?! Когда надо, то этого хрен от вас дождёшься, дорогие сокурсники, но сейчас-то?..       Двадцать шесть пар глаз устремились в мою сторону, оценивающе скользнули по одежде. Вижу, как с задней парты Лёша широко улыбается и показывает мне два «пальца вверх». Еле сдерживаюсь, чтобы в ответку не кинуть ему резкий фак.       Медленно перевожу взгляд на преподавателя, что сидит за своим столом, держа в руках какие-то листы, и окидывая меня оценивающим взглядом. Пожалуйста, сука, ну хоть в этот раз промолчи и оставь свои ядовитые комментарии при себе.       Мольбы мои не были услышаны небесами.       — Ребята, кто из вас заказывал немецкую госпожу?       Со всех сторон послышались смешки. Я закатила глаза. Очень остроумно, Максим Феликсович, очень. От едва сдерживаемого раздражения я закусываю губу и хмуро, исподлобья смотрю на преподавателя.       — Я могу сесть на своё место? — не вижу смысла подбирать оправдания своему опозданию или банально здороваться после кинутой им фразы. Ненавижу его саркастическую ухмылку и глаза, наполненные смешинками. Бесит.       — Садись, — кивает он, с усмешкой продолжая глядеть на меня, — а знаешь, где твоё настоящее место? На коленях, прямо напротив меня, — говорит он на чистом немецком, который я изучала для себя последние четыре года наравне с английским, латынью и французским.       Всё, больше пить не буду никогда в жизни! Слуховых глюков мне ещё не хватало для полной радости с бодуна…       Громко стуча массивными подошвами сапог, прохожу к своей парте — прямо по соседству со столом Юли. Как только плюхаюсь на стул, она наклоняется ко мне и с довольной лыбой шепчет:       — Никогда не сомневалась в тебе, подруга.       Врезать бы тебе в пору, подруга, вот только перед всеми не хочется. Попляшете вы ещё у меня вместе с Лёшей, жди.       Видимо заметив мой опасный, не предвещающий ничего хорошего, взгляд, Юля поспешно отстранилась и отодвинулась немного, на всякий пожарный. Чует жопа — жареным запахло.       Кожей чувствую на себе чей-то взгляд, поэтому поднимаю глаза и сталкиваюсь с зелёными омутами препода. Тихим, размеренным голосом он поясняет тему, но смотрит в упор на меня, ничуть этого не скрывая.       Соколов Максим Феликсович, да. Преподаватель английского и латыни у нас в группе, мечта всей женской половины универа — как среди студенток, так и среди других учителей. Двадцатишестилетний обладатель насмешливых зелёных глаз, кривой, обольстительной ухмылки и коротких непослушных светлых волос. Наглец со спортивным телосложением, высоким лбом, выдающимся подбородком, густыми бровями, острыми скулами и прямым носом. Просто мечта, а не парень.       Вот только у этого ангела в первый же день в моём воображении прорезались рога и кожистые крылья за спиной — скверностью своего характера он мог посоревноваться даже с пресловутой бабкой Надей. Деспот, тиран, инквизитор, демон — как только не называла его я и большинство моих сокурсников за глаза, но вполне обоснованно. Лишь этот гад с невинной улыбкой на лице мог опустить самооценку человека ниже уровня городской канализации.       Бесит.       Но в то же время не могу отрицать, что он действительно знает себе цену, знает, что достаточно привлекателен, чтобы заставлять женское сердце трепыхаться в груди пойманной птицей, знает, что даже вредность собственного характера не мешает кружить головы наивным дамам. И это осознание бесит ещё сильнее.       Из своих размышлений я выныриваю лишь тогда, когда чувствую тычок под рёбра со стороны Юли. Недовольно шиплю, намереваясь ответить что-то колкое, резкое, но она лишь кивает в сторону учительского стола. Непонимающе перевожу взгляд и вновь сталкиваюсь с глазами Максима, в которых пляшут черти. Молчу, продолжая смотреть, вопросительно вскидывая бровь.       — Осколкова, к доске, — бархатный голос льётся патокой, пробуждая мой тормознутый после попойки мозг. Чёрт, видимо, он уже один раз обращался ко мне, раз вся аудитория опять смотрит в мою сторону.       Встаю, вновь по инерции чуть опуская платье. Вновь гулкие удары подошвы об пол.       Бесит.       Обвожу записи на доске рассеянным взглядом, пытаясь понять, что от меня хотят. А, сопряжение глаголов. Вроде и тема лёгкая, да вот только извилины всё не хотят работать, шестерёнки в голове заскрипели, не желая выдавать мысль. Я застыла, пытаясь вспомнить правила, хоть что-то…       От напряжения слишком сильно нажимаю на доску, и мел выскальзывает из рук, падая на пол. Недовольно шиплю, когда ноготь с противным скрипом проходит по поверхности, а потом без задней мысли наклоняюсь, поднимая огрызок с пола.       И только потом понимаю собственную ошибку.       Не могу сдержать румянца, выступившего на щеках, боюсь обернуться и лишь нервно одёргиваю непозволительно высоко задравшееся платье. Сука.       — Чёрное кружевное бельё, да? Закон жанра, конечно, но всё равно заводит, малышка, так бы и снял его с тебя… зубами.       Замираю. Нет, мне, блять, не послышалось в первый раз, ведь даже молния дважды в одно место не бьёт. Грёбанный извращенец. Сглатываю ком, подкативший к горлу, и продолжаю выводить буквы на доске — скорее на автомате, не веря в правильность написанного, и в попытке занять себя хоть чем-то. Не хочу смотреть на него, не хочу встречаться взглядом, не хочу, чтобы он увидел мои полыхающие щёки. Просто игнорировать, игнорировать…       — Знаешь, ты выглядишь очень сексуально, обтянутая этим жалким клочком ткани, но уверен — без него ты выглядела бы много лучше.       Игнорируй, игнорируй…       — Удачно расположена эта молния спереди — лишь потяни, и всё. Я бы так и сделал прямо сейчас, а потом посадил бы на этот самый письменный стол и жёстко трахнул тебя…       Всё, пиздец котёнку.       Я с такой силой сжала мел, что пальцы покрылись мелкой белой крошкой, осыпающейся на пол. Резко развернулась в сторону преподавателя, вновь ловя его чуть затуманенный, насмешливый взгляд. Пошло ухмыляется, соблазнительно проводя языком по губам. Чёртов извращенец… Вот только его взгляд, жест заставляют меня вспыхнуть ещё сильнее — не только от ярости, но и от смущения.       — Совсем за тупую держишь? Тебе в голову не приходила мысль, что я могу знать этот язык, м? — отвечаю — тоже по-немецки — нагло, улыбаюсь торжествующе, прищуриваюсь в ожидании.       Зрачки Максима расширяются, он нервно сглатывает, явно поражённый. Держи, фашист, гранату! Парень кашляет, прикрывая рот рукой, но я не отвожу от него чуть прищуренного взгляда, радуясь своей маленькой победе.       — Садись, Осколкова, молодец, — хрипло говорит он, утыкаясь взглядом в бумаги на своём столе. Так тебе и надо.       Не переставая торжествующе ухмыляться, разворачиваюсь и иду к своему столу. Шаги вновь гулко раздаются в тишине, но на этот раз они не раздражают, а лишь добавляют пряного вкуса моей победе.       Игнорирую тихие вопросы Юли, когда дохожу до стула, а просто усаживаюсь и начинаю прожигать горящим взглядом учителя. Наивно верю, что ему стыдно или хотя бы неудобно за такой прокол, но вдруг он тоже поднимает голову и с хитрым прищуром встречает мой взгляд. Против воли опять краснею и стушёвываюсь, опуская глаза. Злюсь сама на себя.       Дура.       Вновь выставила себя идиоткой, думая, что ему хоть сколько-нибудь стыдно. Ублюдок, слишком быстро отошёл, да ещё и ни капли раскаяния во взгляде. Подлец.       Не поднимаю больше головы в течение пары, с замиранием сердца отсчитываю секунды до звонка, а когда слышу его, то практически самой первой подскакиваю с места, одним движением сгребая тетрадь и ручку в сумку. Выхожу из-за парты и тихо матерюсь, вновь чувствуя, как задралось ёбаное платье. Наверняка снова сверкнула нижним бельём перед Максимом. Ублюдство.       — Осколкова, а Вас я попрошу остаться ненадолго.       Замираю прямо на пороге, нервно сглатывая. Блять.       Киваю Юле и Лёше, этим говоря, чтобы шли без меня. Набираю в грудь побольше воздуха и разворачиваюсь.       Он стоит, скрестив руки на груди и оперевшись бедром о край стола, смотрит на меня насмешливо, с забавой. Губы скривлены в ухмылке, как и всегда. Кулаки сами сжимаются — хочется вмазать. Засада.       — Думаю, нам следует поговорить о том, что произошло.       — А вот я так не думаю, — хотела произнести твёрдо, уверенно, с толикой угрозы, но получилось как-то тихо, почти жалко. Скриплю зубами, вновь матеря собственное дурацкое поведение. Почему он ведёт себя, как озабоченная скотина, а стыдно мне?       — Да ну? — вскидывает бровь в притворном удивлении. — Неужели решила сделать вид, будто ничего не было?       — А разве что-то было? — уголок рта дёргается в раздражённой усмешке. Достал.       — Не знаю, — пожимает плечами, отталкиваясь от стола и надвигаясь прямо на меня. Я инстинктивно делаю несколько шагов назад, но неудачно цепляюсь пяткой за выпирающую доску на полу и нелепо взмахиваю руками, чувствуя, как тело начинает тянуть назад. Зажмуриваюсь, ожидая удара.       Секунда, две… Не сразу понимаю, что что-то тёплое обхватывает за голые плечи, удерживает на месте, не давая упасть. Открываю сначала один глаз, а затем второй, тут же встречаясь с зелёными очами напротив. Снова. В который раз за день.       Максим неотрывно смотрит прямо на меня, жадно скользит взглядом по моему лицу, по телу, останавливается на губах. Чувствую, как он убирает одну руку с моих плеч, протягивает мне за спину. Слышу щелчок закрываемого замка.       А потом мы внезапно начинаем бешено целоваться, будто в последний раз. Вот так вот до неприличия быстро и до жути горячо, страстно. Он сминает мои губы, рычит, словно изголодавшийся зверь, что мне даже страшно становится. Даже и не целует, а кусает. До крови, до боли, до исступления. Я неловко приоткрываю рот, не зная, что делать, а он проникает в него языком, жадно исследует всю полость. Сжимает в объятиях так сильно, будто боится, что испарюсь, пропаду, развеюсь туманом.       Но я продолжаю стоять, продолжаю дрожать и покрываться мурашками. От этого безумного поцелуя.       Тишину в кабинете разрывает громкий звук пощёчины.       Я всё ещё дрожу, всё ещё не могу выровнять сбившееся дыхание и угомонить вырывающееся из груди сердце. Что. Это. Блять. Было?       — Мразь, — рычу я, дрожащей рукой пытаясь утереть губы. Хочу избавиться от его прикосновений, его вкуса, его запаха. — Если тебя настолько мучает недотрах, то сними себе шлюху, а я не намерена становиться одной из твоих многочисленных подстилок.       Некоторое время он ошарашенно смотрит на меня, по инерции держа ладонь на горящей щеке, но потом его губы вновь кривятся в привычной ухмылке. Быстро отошёл, подлец.       — Почему ты так твёрдо уверена, что у меня такое большое количество «подстилок»? — ухмыляется он, вновь делая шаг по направлению ко мне. Упираюсь спиной в дверь, рукой жму на ручку, но терплю фиаско в своих наивных надеждах. — Я не выпущу тебя, госпожа Осколкова, пока ты не выполнишь три моих желания.       — Я тебе не золотая рыбка, чтобы выполнять твои глупые прихоти, — помимо воли голос дрожит, звучит хрипло и жалко.       Я не знаю, что творится со мной, с моим телом, почему оно так реагирует на слова и действия этого наглеца? Почему желание взбунтоваться, закричать, ударить его угасает с каждым ёбаным сантиметром между нашими телами? Я ведь не такая…       Отойди от меня, прошу. Если ты сделаешь ещё хоть шаг — я упаду. Сорвусь в эту пропасть, утону в зелени твоих глаз.       — Ты выполнишь, — уверенно произносит он, сокращая расстояние между нашими лицами, — потому что я больше не намерен ждать.       А потом он вновь завладевает моими губами, а я чувствую, как проваливаюсь куда-то в Бездну. Наперекор собственным убеждениям, собственным принципам и правилам, я сдаюсь, отдаваясь в его полную власть. Делай, что хочешь, пользуйся, играй, как с очередной игрушкой — на этот раз я дам слабину… Только бы после меня отпустило это надоедливое чувство тяжести на сердце, этот жар внизу живота, эта дрожь в коленках при каждом твоём прикосновении.       Чувствую его ладони на своих ягодицах, приглушённо охаю в поцелуй, когда он резко щиплет меня за задницу сквозь ткань платья, а затем перемещает руки на бёдра, резко дёргая меня вверх. По инерции обвиваю его шею руками, скрещиваю ноги за спиной. Поцелуй из дикого, неудержимого, страстного плавно переходит в медленный и чувственный.       На смену горячим ладоням на ягодицах приходит прохладная поверхность стола.       Максим отрывается от моих губ, опускается на шею и застывает, громко втягивая носом воздух. Его дыхание щекочет кожу, губы, едва касающиеся бьющейся жилки, бросают в жар.       — Что ты делаешь?.. — не узнаю собственный голос — хриплый, томный, тихий.       — Твой запах сводит меня с ума… — а у него голос тоже иной — рокочущий, шелестящий, соблазнительный.       Не понимаю его слов, удивлённо распахивая глаза. Когда выходила из дома — надушилась, как шлюха в жару, пытаясь перебить запах перегара. Сейчас духи уже почти выветрились, да и я пришла в норму… но ему это нравится?       Он не даёт продолжить размышления, проводит губами по шее, невесомо касается подбородка, кончика носа, а затем снова завладевает устами. Поцелуй тягучий, нежный, так резко контрастирует с недавним — жадным и отчаянным.       Мне непонятны его резкие перепады настроения, его действия, но как-то плевать. Сейчас все мои мысли заняты лишь его губами, руками, его дыханием.       — Моё первое желание…       Слышу звук расстёгиваемой молнии, а в следующую секунду ощущаю, как ткань платья сползает по спине, оседая на поверхность стола. Не знаю, куда деть глаза, руки, когда замечаю полыхающий зеленью взгляд на собственной оголённой груди.       Да, сука, платье должно было надеваться без бюстгальтера. И сейчас, всего после одного-единственного жеста на мне остаётся просто непозволительно мало одежды. Парень подцепляет пальцем чокер на моей шее, тянет ближе, вновь прикусывая мои губы.       Как какую-то собачку за ошейник.       А я хоть и осознаю это, но не сопротивляюсь — делай, что хочешь. Лишь, пожалуйста, после уйди из моих мыслей, из головы, из жизни.       Соколов подаётся вперёд, и под его весом я опускаюсь спиной на поверхность стола, скидывая ко всем чертям кучу макулатуры, ручек и учебников. Позвонками ощущаю перекатывающийся подо мной карандаш и мятую ткань скинутого платья, но сейчас абсолютно не до того.       Контраст прохладного стола и горячего тела надо мной сводит с ума.       Не сдерживаю тонкого вскрика, когда чувствую, как его зубы больно смыкаются вокруг взбухшего соска.       — Ты просто сумасшедший… — говорю на немецком? Не знаю. В голове всё смешалось.       Он смотрит на меня с коварным прищуром, вновь касается груди губами, втягивает кожу чуть повыше, оставляя красный след. Возбуждает, кружит голову, заставляет давиться воздухом.       — А тебя это лишь сильнее заводит, малыш.       Сцепляю зубы, забывая как дышать, когда ощущаю его пальцы, скользящие по кромке рваных чулок. Голова кружится, глаза застилает белая пелена, кислорода не хватает просто катастрофически. Мне кажется, что пространство вокруг нас накаляется, вспыхивает фиолетовыми искрами электричества.       Я чувствую, как сгораю заживо, но совсем не сопротивляюсь.       Жар внизу живота разгорается ярче, но в то же время по телу проходит волна холода, когда ощущаю, как кончики его пальцев почти невесомо проскальзывают по промокшей ткани трусиков, чуть отводя её в сторону.       Чувствую, что вот-вот кончусь — во всех смыслах, — лишь от одних невесомых прикосновений и поцелуев. Что же он со мной творит?       Цепляюсь взглядом за его глаза — затуманенные похотью, необузданным желанием обладать, за его кривую соблазнительную ухмылку. До побелевших костяшек сдавливаю ткань рубашки на его плечах, злюсь, что не могу прикоснуться к его коже.       Только не отводи взгляда, смотри на меня, умоляю. Иначе я просто задохнусь.       Дрожащими руками пытаюсь расстегнуть мелкие пуговицы на его рубашке, но его пальцы, медленно проникающие в меня, не дают сфокусироваться.       Не хватает ебучего воздуха.       Блядские пуговицы.       Издаю какой-то вибрирующий рык, разрываю надоевший элемент одежды, ловлю насмешливый, дикий взгляд на своём лице. Знаю, что краснею, знаю, что выгляжу до невозможности глупо и развратно. Но мне плевать.       Хочу прикоснуться.       И нас абсолютно не волнует, где именно мы находимся, не волнует, что нас могут услышать или увидеть. Мы сгораем друг в друге, травимся воздухом, дышим одним дыханием.       В приступе внезапной, совершенно неуместной стеснительности, я хочу свести колени, прикрыться, но парень, заметив это, лишь подаётся вперёд, глубже проталкивая в меня два пальца, от чего я не могу сдержать тихого всхлипа, теснее обвиваю его ногами, притягиваю к себе, беспощадно царапая ногтями плечи.       — Расслабься, малыш, — обольстительно шепчет он, обжигая своим дыханием моё ухо, — ты очаровательна в своей невинности…       Его голос ласкает слух, заставляет вспыхнуть щёки. Зарываюсь пальцами в немного жёсткие волосы, судорожно выдыхаю сквозь сжатые зубы, после чего слышу, как громко сглатывает Максим. Желая проверить собственные догадки, я неуверенно провожу носом по его шее, вдыхая терпкий запах дорогого одеколона, почти невесомо касаюсь губами мочки, легко прихватывая её.       Соколов вздрагивает и глухо рычит, прикусывая кожу у меня прямо за ухом, ускоряя ритмичные движения пальцами внутри. Тихо всхлипываю, хватаясь за его руки, плечи, спину.       Смешение жгучего удовольствия и лёгких импульсов боли, отдающей в низ живота, доводят до исступления.       Мне нужно держаться за него, иначе я потеряю себя в этом водовороте ощущений.       Внезапно он отдаляется от меня, вытаскивает пальцы, заставляя меня неожиданно жалобно захныкать. Парень ухмыляется, поднося влажные пальцы к своим губам, начиная их обсасывать, при этом смотря прямо в мои затуманенные глаза. Это выглядит до одури пошло, развратно, но от этого маленького представления меня окатывает такой волной жара, что я готова умолять его в голос, наконец, взять меня и оттрахать.       Но он мучает, дразнит.       Его действия настолько осмысленные, неторопливые, что мне становится почти обидно: я схожу с ума, сгораю в огне, а его моё состояние лишь забавляет и не более.       Но все сомнения уходят куда-то на второй план, когда Макс резко толкается бёдрами вперёд, и я чувствую, что в бедро мне упирается его каменный стояк. Воздух выбивает из груди, голова вновь фантомно кружится.       — Чувствуешь, малышка? Это всё из-за тебя… — шелестит он, беглым движением оглаживая мою грудь и живот. Места соприкосновения горят.       — Тогда чего ты медлишь?.. — не верю в то, что сама это говорю, но мне плевать.       Ломай мои стены, рви к чёрту все шаблоны, но пожалуйста…       Он ухмыляется, качая головой.       Почему ты, мать твою, медлишь? Ты ведь сам на грани, но сдерживаешься, когда я прошу у тебя совершенно другого…       — Второе желание…       Парень видит, как я протягиваю руки, пытаясь кончиками пальцев вновь пробежать по его напряжённому торсу, кубикам пресса, но перехватывает мои ладони, с непривычной нежностью начинает оглаживать костяшки, к каждой прикасается губами. Мне кажется, что таким образом он оставляет ожоги на коже.       Затем чуть наклоняется вперёд, скользит губами по животу и, доходя до кромки нижнего белья, подхватывает чёрную ткань зубами, стаскивая вниз.       Захлёбываюсь воздухом, когда ощущаю его горячее, сбившееся дыхание на внутренней стороне бедра.       — Макс, нет… пожалуйста…       Дёргаю его за волосы, заставляя поднять голову и посмотреть на моё раскрасневшееся лицо, в мутные глаза, на приоткрытые в немой мольбе губы. Его очи уже не зелёные, а почти чёрные, тоже немного мутные. Он усмехается, повинуясь моей просьбе.       — Как пожелаешь, госпожа…       Слышу звук расстёгиваемой ширинки, чувствую, как горячая плоть упирается в бедро.       — Третье желание…       Парень резко подаётся вперёд, а я ощущаю волну резкой, жгучей боли, сосредоточенной внизу живота. Мой собственный крик утопает в нежном поцелуе, запоздало ощущаю, как в уголках глаз собирается влага, тонкими струйками стекает по вискам.       — Тише, малыш, потерпи… — шепчет парень, целуя мои губы, щёки, нос, подбородок.       Слышу, как дрожит его собственный голос. Он не движется, давая мне время привыкнуть, но это промедление не менее мучительно и для него. Опускаю чуть подрагивающую ладонь ему на грудь, чувствую, как гулко бьётся его сердце. Безмолвно киваю, зная, что он увидит, почувствует.       Медленные, тягучие первые движения отзываются волнами боли по всему телу, но я прикусываю губу, терплю, ожидая, когда это пройдёт. Всего лишь подождать. Максим шепчет что-то пошлое, развратное, успокаивающее на ухо, но я не слышу его — в висках шумит кровь, чувства обострены до предела.       Я вижу, как с каждым толчком глаза Максима мутнеют всё больше, и скоро он уже почти не может сдерживаться, ускоряя темп. Я пытаюсь сдерживать собственные стоны, до крови прикусывая губы, но вся выдержка летит к чертям, как только парень подхватывает мою правую ногу под коленом и резко закидывает себе на плечо, входя глубже и под другим углом. Перед глазами мелькает носок чёрного ботинка, а после я уже ничего не вижу кроме разноцветных кругов.       — Моё имя, малышка…       Я не улавливаю его слов, не замечаю момента, когда толчки становятся до дикости быстрыми, глубокими и рваными.       — Произнеси имя… ну же…       Соколов одной рукой проводит по кромке тяжёлого сапога, а второй дотрагивается до клитора, начиная воздействовать пальцами на клубок нервов в ритм своим движениям.       — Скажи, скажи… — как заведённый повторяет он, задыхаясь, всё больше сводя меня с ума.       Я извиваюсь на поверхности стола, цепляюсь пальцами за его края, пытаясь хоть как-то удержать сознание. Бесполезно.       Чувствую, как падаю в Бездну.       — Максим…       — Громче, малышка, давай, — если нас услышат — быть беде. Молчу, вновь начиная терзать собственные губы. — Давай же…       Он перехватывает мои ноги под коленями, приподнимая, вновь меняя угол входа, наклоняется, слизывая капельки крови с моего подбородка, не переставая шептать одно и то же…       Дьявол побери.       — Макс… Макс… Максим…       Плевать на то, что кто-то может услышать, плевать.       Мне сейчас хорошо до невозможности, до потери пульса. Настолько пофигу на всё, что будет потом, что даже страшно. Но всё равно.       Парень вскидывает голову и глухо шипит, когда я касаюсь губами к ключице, скольжу кончиками пальцев по предплечьям, чувствуя, как напряжены его мышцы. Соколов вдруг сцепляет зубы на моём плече, немного прокусывая кожу — боль вновь смешивается с наслаждением, — а потом резко выходит из меня и кончает на пол.       Он отпускает мои ноги, но всё ещё придавливает своим весом. Я обнимаю его, слушая биение сердца, сбитое дыхание над ухом и ощущаю под ладонями сокращающиеся мышцы.       Мы пытаемся отдышаться, но воздуха мало. Просто катастрофически.       — Ты была великолепна, госпожа… — хриплое, над ухом.       Если б могла краснеть больше, то покраснела бы, хоть моё смущение совершенно неуместно после того, что произошло между нами сегодня.       — Поздравляю, подлец. Ты выиграл, — как-то вымученно усмехаюсь я.       Сука. До чего же гадко с самой себя.       Чувствую, как напрягаются его руки, Максим выпрямляется в полный рост и с загадочными искорками в глазах смотрит на меня.       — Я удивлён, что в свои двадцать лет ты ещё не спала ни с кем.       Лезвием по коже. Хмуро, исподлобья смотрю на него, садясь на столе.       — Отъебись, — в грубой форме отвечаю я. Вновь возвращаться к официальной и уважительной форме общения преподаватель-студент совершенно не хочется.       Он внезапно начинает смеяться, вскидывая голову. А мне хочется ему вмазать.       — Прости, но не могу, — ухмыляется он, — но мне весьма льстит мысль, что это тело, эти губы принадлежали только мне.       — А меня забавляет твоя твёрдая уверенность, что я даже не целовалась ни с кем, кроме тебя, — не удерживаюсь от колкости, мрачно улыбаюсь. Вру, но не хочу так просто сдаваться.       — А вот это уже не важно, — пожимает плечами он, — важно то, что я буду последним, с кем ты целовалась.       Скептически вскидываю бровь. И как мне это понимать?       — Не забывай: лимит твоих желаний исчерпан, поэтому…       — Поэтому это и не желание, — перебивает меня он, приподнимая моё лицо за подбородок и с непривычной серьёзностью вглядываясь мне в глаза, — я просто ставлю тебя перед фактом, что с сегодняшнего дня ты — моя девушка.       От шока все слова просто вылетают из головы, и всё, на что я способна — безмолвно открывать и закрывать рот, непонимающе хлопая глазами. Даже убеждения, что он — мой преподаватель, а за связи со студенткой нам обоим попадёт; уверенность в том, что он — бабник, для которого я — лишь очередное временное увлечение. Всё это пропадает.       Отрезвляет меня, как ни странно, неприятная боль в спине, когда Макс по неаккуратности проводит по ней ладонью. Шиплю, недовольно глядя на него. Парень чуть хмурится, помогая мне встать со стола на подкашивающиеся ноги, и разворачивает к себе спиной.       — Прости… — шепчет он тихо, проводя пальцами вдоль позвоночника, от чего я вновь забываю дышать. Неожиданная забота, чёрт возьми…       Наверняка из-за дикого трения об поверхность стола моя спина покраснела, кое-где и кожа ободралась. По-крайней мере, так я могу судить по ощущениям.       Не успеваю сказать и слова, как до слуха доносятся звуки, заставившие меня замереть в испуге. Кто-то нажимал на дверную ручку, пытаясь открыть запертую дверь. Встречаюсь взглядом с широко распахнутыми глазами Максима.       Попадос.       Судорожно хватаю со стола платье, в панике на какой-то чёрт пытаюсь ботинком затолкать оторванные от рубашки Максима пуговицы под стол. Прекрасно понимаю, что мы не хило так наследили тут, да и убегать, собственно, некуда. А совсем скоро этот «некто» в коридоре отопрёт дверь запасным ключом, а тут я — растрёпанная, с потёкшим макияжем, с засосами и укусами вдоль плеч и шеи, да ещё и вместе с таким же потрёпанным преподавателем латыни и английского. Не сложно сложить два и два.       Внезапно Максим резко хватает меня за руку и тащит куда-то, прерывая мои неловкие попытки застегнуть молнию на платье непослушными пальцами. Не успеваю даже пискнуть, как парень резко вталкивает меня в какую-то маленькую каморку, забитую различным хламом вроде каких-то плакатов, карт, кучи тетрадей, листов, книг и прочего, прочего…       Он закрывает дверь, погружая нас во тьму за несколько секунд до того, как дверь аудитории открывается и мы слышим стук ведра, шуршание мусорных мешков и кряхтение двух престарелых уборщиц. Сука. Приспичило им именно сейчас идти убирать класс…       — Чёрт, — тихо выдыхает Соколов, — в этом кабинете ведь третья пара у заочников быть должна — какая-то контрольная по Конституционному праву…       Мои глаза расширяются, я еле сдерживаю клокочущую внутри ярость. Он всё знал. Пиздец.       — Я ненавижу тебя, Соколов, — тихо шиплю я, молясь о том, чтобы уборщицы не решили заглянуть в тесную каморку, в которой стоим мы вдвоём в весьма недвусмысленной позе — я, всё ещё полуголая — платье ведь так и не застегнула, — прижата саднящей спиной к стене, а надо мной нависает такой же полуголый преподаватель.       Сосками ощущаю его горячий торс, прижимающийся ко мне. Сука.       — Да неужели? — даже в темноте чувствую, что ухмыляется. Засранец, — но у нас появилась ещё одна проблема…       Он подаётся чуть вперёд и я с ужасом, и одновременно — дрожью, ощущаю, как его достоинство весьма красноречиво извещает меня об этой «проблеме», упираясь мне в живот.       Слишком близко.       — Ты…       Не успеваю сказать и слова, как с тихим рычанием Максим приспускает штаны вместе с боксёрами, отодвигает полоску моих трусиков в сторону и без предупреждения входит в меня.       От неожиданности не успеваю подавить крик, но его заглушает чуть шершавая горячая ладонь парня, с силой надавившая на губы. Второй рукой он подхватывает мою ногу и приподнимает, заставляя обвить ею его талию.       Блять.       — Ты… ёбаный извращенец… — тихо шиплю я в ладонь, закрывая глаза.       Чёрт, лишь бы не было слышно, лишь бы нас не застукали…       Яростно впиваюсь ногтями в плечи любовнику, пытаюсь хоть как-то сдерживаться, чтобы не кричать в голос.       — В следующий раз я заставлю тебя стонать моё имя до потери голоса, малышка, но сейчас нужно быть потише… — хрипло шепчет он.       Типа я не понимаю, блять. Ты сам виноват, что доводишь меня до такого состояния, да ещё и в такой ситуации…       И в какой такой «следующий раз»?!       Не смею озвучивать собственные мысли, ведь все силы уходят лишь на то, чтобы не стонать. Сдерживайся, сдерживайся…       Как можно?! Ведь не может быть так до безумия охренительно, так хорошо.       Травлюсь воздухом, впитывая этот ядовитый кайф, витающий вокруг нас, внутри нас.       Слышу переговоры уборщиц за дверью — какие-то пустые сплетни, болтовня, но от чего-то новая волна жара прокатывается по телу, я с остервенением вгрызаюсь зубами в лежащую на губах ладонь парня.       — Тебя ведь возбуждает вся эта ситуация, так, Женя? — хрипит он, даже не пытаясь отдёрнуть руку.       Ты прав, Соколов.       Меня возбуждает это до одури, до сумасшествия…       Но ещё больше меня возбуждает моё имя из твоих уст, что ты впервые произнёс…       Ещё несколько глубоких, диких толчков и я с тихим воем кончаю, извиваясь в объятиях парня. Спину вновь пронзает саднящая боль — она за сегодня здорово пострадала.       Спустя пару секунд за мной следует и Максим, выходя и изливаясь мне на живот и бёдра.       Мы вновь замираем, пытаемся восстановить дыхание.       В ёбаной подсобке слишком душно, слишком тесно, слишком пыльно.       — После секса на учительском столе, а потом и в подсобке в таких экстремальных условиях ты просто не имеешь права отрицать тот факт, что полностью принадлежишь мне, — хрипло и тихо шепчет Максим мне на ухо.       — Заткнись, просто заткнись, — отвечаю я, пряча лицо в ладонях. Не вижу в этом жесте смысла, не знаю, что хочу скрыть от его глаз, но так просто легче.       — И не отвертишься, — гортанный смешок. Он убирает руки с моего лица, заставляет посмотреть прямо на него. — Ты — моя, Женя. Так должно было стать ещё раньше, но всё же… даже теперь этот простой факт не подлежит оспариванию. И когда мы выберемся из этой конуры я отвезу тебя к себе домой, где мы приведём себя в порядок, попьём чаю и посмотрим какой-нибудь фильм. Сегодня у меня больше нет пар, как и у тебя.       А я застываю, поражённая его наглостью и самоуверенностью.       Не думаю о том, когда именно мы сможем покинуть эту подсобку и как я смогу пройти по университету и по улицам в таком виде, в каком сейчас нахожусь, ведь засосы и прочие «украшения» моё жалкое платье скрыть не сможет.       Да и плевать.       Смотрю неотрывно в глаза Максиму и понимаю, что тону в их глубине без надежды на спасение.