На лыжах

      Ким тарахтел так, что невозможно было остановить. Лешаков и не пытался. Он валялся в гамаке, закинув руки за голову, и смотрел на облака и ласточек. Сбоку вылезла растрёпанная голова Кима, и, как всегда, с очередной белибердовой идеей. Лешаков зевал и кивал невпопад.       — Да ты не слушаешь! — возмутился Ким.       — Слушаю, слушаю, — Миха затащил его в гамак. — Лыжи нашёл? Я смотрю, ты никак не угомонишься. Я раньше катался…       — Вот-вот, — снова встрепенулся Ким и вылез из-под его руки. — Ты, значит, лыжник, а я снежный человек! Сечёшь, да? Ну игра! Ты, типа, кататься поехал, а я напал. Круто?       — Просто охренеть! — Лешаков большой палец поднял. — Я прям представил, как катаюсь, вокруг бабочки, и дачники с речки идут. Можно, я банку с собой возьму? Буду кататься и смородину собирать.       Ким вскочил и забегал:       — Ой, ну до чего ты нудный! Ну это же как будто! Понарошку! И не надо из дома выходить, мы прям там… Нет, лучше в сарае, там страшнее. Ночью ещё грозу обещали, вообще улёт будет! Я шубу твоей бабульки надену и нападу. А у тебя тут лыжи, здесь палки, и рюкзак за спиной. Я пугать буду, а ты орать…       — Орать не буду, — перебил Миха. — Боюсь, услышат и не так поймут. И потом, логичнее, чтоб я напал, а ты орал. Я побольше всё-таки.       — Шуба на тебя не налезет. И я всегда хотел побывать монстром. Но ты не волнуйся, я тоже поору. А потом ты, такой злой-презлой, всё с себя скидываешь и тоже орёшь.       — А мы трахаться будем или только орать? — уточнил Миха.       — Ну, хорошо, ты такой сердитый-пресердитый, скидываешь с себя всё и шепчешь: «Смерть всем йети-убийцам!». И на меня прыгаешь.       — А лыжи снимать?

***

      Лешаков чувствовал себя последним идиотом. Тусклая лампа в углу раскачивалась и еле светила, отчего по сараю разлетались причудливые тени. Сзади поленница, слева загородки деревянные — там когда-то был хлев, справа столетний шкаф с инструментами и всяким барахлом. На дверце зеркало, и Миха в нём отражался. На лыжах.       — Выхожу на асфальт я, в лыжи обутый, — громко продекламировал он сам себе. — Ну и где этот поросёнок?!       Ким как нарочно застрял, и Миха вдруг подумал, что он прячется снаружи и уссывается над ним. Лешаков плюнул, снова в зеркало глянул и заорал, потому что сзади к нему приближалась мохнатая фигура с гладкой чёрной головой. Миха дёрнулся, наступил правой лыжей на левую и рухнул на пол.       Мохнатое существо подскакало боком, будто полечку выплясывало, и давай обеими руками себя в грудь колотить. До Лешакова дошло, что на «монстре» вязаная чёрная шапка с прорезями для глаз. Из воротника торчала знакомая тонкая шея с подаренным Михой чокером, и шлёпанцы по голым пяткам — блямс, блямс. Словом, типичный йети российской глубинки.       Миху ржач разобрал. Фыркая про себя, руки поднял, будто защищаясь, и прохрипел что-то вроде: «Дяденька, я больше не буду!». Ким не слышал, исполнял танцы диких с острова Мумба-Юмба, руки к небу воздевал и голосил:       — Уа! Уа!       — Сиську, что ль, дать? — задыхался от смеха Лешаков.       Ким остановился.       — У, дурак, всё испортил. А так классно начиналось! — и стянул шапку, явив обиженную мордулень.       — Да ничего не испортил, — заверил Миха, сообразив, что останется сейчас без десерта. — Ночь, чудовище, пленник… а-а-а, чёрт! — попытался встать и снова завалился набок. Закряхтел, вытаскивая ботинок из крепления, но не смог. — Кимыч, отцепи эту дрянь, а?       — А вот фигушки!       Лешаков выругался про себя, стал развязывать шнурки на ботинках, но затянул узел намертво.       — Бляха, Ким, я теперь точно твой пленник, — пропыхтел он. — Тащи ножницы.       Сзади неожиданно прижалось что-то мягкое и пушистое, и Миха вздрогнул.       — Ты та-а-ак заманчиво выглядишь, — прошептал Ким ему в затылок, отчего мурашки по всему телу разбежались. — Я уже говорил, что эти шортики тебе очень к лицу?       — К заду, ты хотел сказать? — у Лешакова появились нехорошие предчувствия. — Ножницы вон там, в шкафу.       — Не-е-ет! Вечно ты всё портишь… и я сейчас отомщу. Стра-а-ашно отомщу!       — Кимыч, не смешно.       Лешаков пытался его скинуть, но Ким вцепился, как обезьяна. Рукава шубейки щекотали бока, а нахальная рука пролезла в шорты.       — Сейчас злой йети отымеет трусливого лыжника, что проник без спроса в его владения, — и Ким засмеялся наподобие киношного злодея.       — Мне неудобно.       — Когда я в чулках ходил по твоей просьбе, мне тоже неудобно было. А помнишь, как…       — Не помню, — Лешаков заёрзал. Шаловливая ручонка уже до члена добралась и шуровала там вовсю. — Кимыч, может, всё-таки в постель пойдём?       Ким не отвечал, занятый тем, что мял Лешакову яйца. Тот прислушался к ощущениям и попытался ноги развести, но только лыжами загрохал.       — Да сними ты их с меня!       — Ты меня так больше заводишь, — шептал Ким, стягивая с него трусы. — Ты очень хорошо лежишь. И не шевелись!       Смазку из кармана шубки вытащил, повозился и мазнул Миху скользким гелем меж ягодиц. Лешаков обречённо вздохнул. Один раз Ким его уже оприходовал, но пьяненьким был, и утром ужасно расстроился, что почти ничего не помнил. И всё второго случая ждал.       Ввинтил в Миху палец, тут же второй, и Лешаков зашипел, а в ответ только:       — Уа-а-а!       В роль вошёл, зараза! Пальцы вытащил и с предупреждающим: «Ых!» въехал членом. Рычал, выл и, забывшись, даже похрюкивал. Лешакова, неожиданно для него, завела вся эта обстановка, а особенно то, что его трахает маленький пизданутый йети в шлёпках. Сам не заметил, как подвывать начал, особенно когда Ким по простате проезжался…

***

      Ким с всхлипыванием кончил и уткнулся в Михину спину носом.       — Это было незабываемо! Тебе понравилось? Так стонал… Ты чего трясёшься? Мих… Миша, ты что? Больно было? Да не молчи ты!       Лешаков, не отвечая, показал рукой на шкаф. Там, в зеркальной дверце, отражались два голых идиота. Один на лыжах, а второй в женской шубе. Миха пытался что-то сказать, но не смог, запрокинул голову и зашёлся от хохота.

***

      — Ким! Ну чего ты обиделся?       — А ты бы не обиделся? — надул губы Ким.       — Классно было! — уверял Лешаков. — Я ещё не против…       Ким подозрительно глянул на Миху, но у того морда честная-пречестная, прям пионер. Ким оттаял:       — Ну-у-у… А твоя бабушка рассердится, если мы её шубу с собой заберём?       — Э-э-э…