bad bitch

По коридорам школы я неслась полная решимости как минимум убить кого-нибудь. Как же она достала! Господи, кто бы просто знал, как она мне настоебала со своими пакостями! Так сложно оставить меня в покое? Сука! Забрала Антона, мое сердце, так сиди, блядь, с ним и не выебывайся! Нет, надо показать свое я! Не знаю, может, у меня по пути к классу выросли рога, но малышня передо мной буквально разбегалась в разные стороны, стараясь прижаться к стенам, лишь бы я не зацепила их. А я была слишком не в состоянии, чтобы обращать на это внимание. И как назло, кабинет находится на четвертом этаже, так что когда я взлетела по лестнице, я выглядела как разъяренная фурия, не меньше. И лишь у класса остановилась и выдохнула. Нельзя показывать свою слабость. Никому нельзя! Иначе сядут на шею и ножки свесят, поэтому я, улыбнувшись свей самой мерзкой и презрительной улыбкой, спокойно открыла дверь класса, чтобы увидеть… Себя. Голую. На вульгарных красных простынях в невероятных позах. Фото этой порнографии были расклеены по всей огромной доске. Одноклассники, стоило увидеть меня, стоило только поймать мой взгляд, не сулящий не то что ничего хорошо, даже плохого я не обещала, сразу пиздец, попрятали виноватые морды и расползлись по своим местам, оставляя Валю одну. Совсем одну, потому что Антона сегодня не будет. Я знаю это, потому что вчера у его младшего брата был день рождения, и в эти дни Антоша никогда в школе не появляется. Но она, видимо, не знала этого и ждала его протекции, когда я соберусь сделать то, что должна. — Знаешь, что, Валюш, — сладко тяну я, медленно, словно змея, приближаясь к ее парте, — это уже переходит все грани дозволенного. И недозволенного тоже. Я уже предупреждала, что еще одна выходка — по стенке размажу. Так вот, свой лимит моего терпения ты только что исчерпала. — Она втянула голову в плечи, покрытые модным нынче платьем с отрытыми плечами, уткнув тупой взгляд в столешницу. — А что же ты мне в глаза не смотришь, солнце? Боишься? — Прошипела ей на самое ухо, потому что от бешенства язык скользил между зубов, выдавая реальное шипение. Звучит жутко. На самом деле жутко. — И правильно делаешь. — Когда я положила холодную руку ей на затылок, Валя вздрогнула и на секунду подняла свои щенячьи глаза, но лишь на секунду, чтобы увидеть мою довольную улыбку и движение бровей, после чего последнее, что она увидела за тот учебный день — дерево парты. Я никогда не церемонюсь с подобным. Можно делать что угодно, но честь мою трогать не стоит. Никогда. По парте начала расползаться небольшая лужа крови, а потерявшая сознание девчонка аккуратно сползла по парте, оставляя за собой кровавый след. — Фото эти уберите и сожгите. Блядский фотошоп. И тело это в медпункт отнесите. — Поморщилась я, и парни сразу же кинулись убирать этот фарш. — Итак, класс, я искренне надеюсь, что после сегодняшнего дня не возникнет желающих повторить её судьбу. Пожалеете, что на свет появились. — Прониклись, кое-кто даже сглотнул. Я умею угрожать. И угрозы я свои исполнять умею. Диана, поймав мой беглый взгляд, уважительно кивает, признавая правоту моего поступка. Еще бы! К тому моменту, как запыхавшийся Паштет влетел в кабинет, я уже сидела рядом с Викой и обсуждала какую-то чушь, держась за руки. Он лишь обвел взглядом притихший класс, говорить в котором могли позволить себе только мы с Викой, покачал головой и уселся на свое место, даже не посмотрев на меня. Это было обидно, но внимания не стоило, так что я, бросив на него мимолетный взгляд, вернулась к обсуждению какой-то понятной только нам с Викой чепухе. — Че, Руди, какие планы на вечер? — после уроков спросила Вика, сидя на нашей любимой лавочке в курилке, которую мы лично сюда притащили. — Никаких, — вздохнула я, — я сегодня работаю. Много дел надо сделать. Начало года, в Ромашке всегда в это время форменный пиздец. — Останешься там на ночь? — Ну да, куда мне еще идти? Не домой же мне идти! — Хохотнула я, но смех этот вышел каким-то горьким и даже обиженным. — Ты всегда… — Могу переехать к тебе. Бла-бла-бла, — отмахнула я от подруги, даже не дослушав. — Я это прекрасно знаю, и знаю, что тёть Оля и дядь Дима примут меня как родную. Но мне и так нечем расплатиться с тобой за то, что ты сделала для меня. А уж с этим я точно по гроб жизни не расплачусь. Так что, Вик, угомони свои таланты. Сама разберусь. Не маленькая. — Но идиотка та еще, — вздыхает подруга, понимая, что переубедить меня — гиблое дело. Точнее, поняла она это примерно на пятой минуте нашего знакомства десять лет назад, но принять до сих пор не может. — А иначе ты бы меня не любила, — улыбаюсь я, выкидывая окурок в урну. — Идиотка, — улыбается девушка, и в этой улыбке я вижу всё добро и ласку, что есть между нами. А их очень и очень много. Обычно, когда я появляюсь в Ромашке, местном детском саду, там целая прорва народа: всякие няньки-воспиталки, гора малышей разного возраста, но не сегодня. Сегодня была вообще странная картина — я не встретила ни одной знакомой маленькой мордашки в окне, скажу даже больше, я видела несколько старших подростков, что очень сильно меня напрягло. А на этаже ясельной группы, где я обычно и ошивалась, вообще было всего лишь два малыша, и то года по три. — Зина Эдуардовна, — я тормошу старую воспитательницу по плечу, пытаясь понять, что за дичь тут вообще происходит и вопросительно смотрю на женщину. — А? А, Рудиславочка, ты пришла! — Ну да, сегодня моя смена. Что это за ноу-хау такое? — и я вопросительно киваю на всего лишь две занятые кроватки. — А? А, Рудиславочка, тебя же четыре месяца, считай, у нас не было. Мы больше не детский сад, девочка, мы теперь детский дом, — сочувственно говорит она, посматривая в сторону спальни с малышами. — Я уж не знаю, почему так вышло, но, говорят, за это платят больше. Да и нам всем подняли зарплаты. Малышей пока всего двое, десять из средней группы и человек одиннадцать из старшей группы. Есть даже ровесники твои. — Ну ничего себе! — потрясенно выдохнула я, тоже смотря на мирно спящих девочек. — А мне теперь что делать? — Карина Михайловна сказала, что твои обязанности никак не поменяются — точно так же будешь помогать по мелочи, присматривать по мере сил и выгуливать их. Иногда будут забирать и на более старших деток. — Нда, — цокнула языком, недовольно кривя губы, — то-то в тихий час тут настолько шумно. — Ну, а что поделаешь, Рудиславочка, работа такая! — Пожимает плечами женщина, украдкой смотря на время. — Ох, тихий час закончился. Ты, девочка, беги в столовую, как обычно, а я подниму их. Потом погуляешь с девочками, а вечером мы смотрим кино и спать. — Поняла. — Кивнула я, скидывая вещи в свой шкафчик и подвязывая волосы в хвост. В принципе, ничего сложного, только теперь тут, помимо меня и Петровича, старого охранника, будет ночевать еще кучка детишек. — Руди, мы можем поговорить? — я испуганно вздрагиваю и резко оборачиваюсь, только услышав голос моего солнца за спиной и роняю зажигалку от неожиданности. За забором, в поле моего зрения, играют с мячом две активные пятилетки, которых мне доверили на выгул, но я даже не могу смотреть на них, потому что все мое внимание сконцентрировано на злом до безобразия Антоне. — Давай не здесь, — как можно холоднее говорю я и стервозно ему улыбаюсь. — Я работаю и не хочу, чтобы кто-то видел, как мы с тобой ругаемся, а судя по твоему лицу, ты именно с этой целью и пришел. — Нет, Руди, — жестко говорит он и хватает меня за руку. Как тогда, на балконе. Больно. — Сейчас. Закатываю глаза, всем своим видом выражая недовольство от ситуации, но все же вырываю свою руку, складывая их на груди, показывая, что готова его слушать. — Ты ударила Валю! — Она расклеила отфотошопленные фотки порнухи с моим лицом в главной роли по всему классу. Если бы кто-то сделал подобное с тобой, какова бы была твоя реакция? — Дал бы в морду. — Ну вот примерно то же самое сделала я. Какие ко мне претензии? Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к приёбам в мою сторону — я их не терплю. А твоя подружка перешла все грани дозволенного. Я давала ей шанс жить спокойно. Реально давала. Но она его не приняла. Пошла ва-банк. Начала собирать против меня армию, пиздеть по углам. Даже подружку свою избила и хотела на меня свалить. Я более такого не потерплю. Хватит. Если она еще раз сделает что-то — я забью ее насмерть. И ты знаешь, что я не шучу. Следующее, что произошло, я видела будто в замедленной съемке. Я четко видела, как взметается рука Антона, как она летит в сторону моего лица, слышала этот глухой шлепок о мою щеку, почувствовала боль и соль во рту. Но сделать ничего не смогла. Я стояла, и осоловело смотрела в его такие же ошарашенные глаза — даже от себя он не ожидал подобной реакции. — Ты?.. — Руди… — Ты сейчас…. — Руди, блядь, я не хотел. — Ты, блядь, ударил меня? — я все еще не верила в реальность происходящего. Вот не доходило до меня, что Антоша, мой Антоша. Мое сердце и моя любовь ударил меня. Разбил мне губу и, скорее всего, оставил неплохой такой синяк на лице. — Охуеть голова. Вот теперь и ты, Антоша, перешёл черту. — Руди? — о, я знаю этот взгляд. Затравленный взгляд жертвы, которым на меня обычно Валя смотрит. — Руди, прости. — О, нет, родной. Такое не прощают. — Злобно потираю саднящую щеку, принося себе еще больше боли. Но эта боль мне нравилась. Такая она была, отрезвляющая. — Теперь, Антоша, ты окончательно по ту сторону баррикад. А ты прекрасно знаешь, чем тебе это грозит. — Руди, твою мать… — Он хватает меня за руку, но я не в состоянии что-то с ним обсуждать, поэтому даже сама не понимаю, когда тело начинает двигаться само, хватая парня за руку и горло толстовки и перекидывая через себя. — Это была последняя капля, Антон. Заходя в ворота детсада, краем глаза вижу, как он поднимается на ноги, раздосадованно сплевывает на землю и плетется в противоположную от меня сторону. Туда тебе и дорога, родной. Туда тебе и дорога. Это чувство пустоты никак не хотело покидать меня. Даже после просмотра крутого спортивного фильма с ребятней, после ночи в удобной кровати в тепле и комфорте, после всего. Поэтому в курилку я шла, как выжатый лимон — злая и кислая. Настроения не было, мысли все время возвращались к тому удару — как он мог это сделать? Как мог поднять на меня руку? Как такое вообще возможно, я не понимаю! А главное — за что? Ну за что он так со мной? Я столько сделала, чтобы у него все было хорошо! У Антона ведь тоже характер — не сахар. Сколько раз я просила местные банды его не трогать! Сколько раз дралась, чтобы ему за его слова не было ничего! Сколько раз во всех драках вставала на его сторону и защищала его до последнего! Сколько раз… — Гандон ты, конечно, Антох. — Спокойный голос Паштета заставляет меня замереть, скрытой от курилки стеной и массивной ивой. Что происходит? Что Антон делает в курилке? — А что не так-то? Она первая полезла на мою девушку, за что поплатилась. Пощечина — малое из того, что могло прилететь ей. — И сколько самодовольства! Будто он, ебать, король всего этого мира! — Пощечина? — Даже не видя лица Громова, чувствую всю злость и негодование, наполнявшие его. — Только не говори мне, друг мой, что ты поднял руку на Рудиславу? Вот, блядь, не смей мне сейчас этого говорить! — Ну ударил слегонца, ничего страшного. Я не видела, что там происходило, но бога поблагодарила трижды, когда буквально на уровне моего лица в листе металла, ограждающего курилку от ненужных глаз, появилась выпуклость. Если бы я стояла вплотную, мне бы нихуево так прилетело по и так больному лицу. — До сих пор, дружище, тебя спасало только то, что Злобина таскалась за тобой, как ручной цербер, защищая и ограждая от проблем. А ты, считай, сейчас укусил руку, которая тебя кормила. Я думаю, Антон, на этом наша с тобой дружба окончена. — Паштет, ты че, охуел? В смысле окончена? Какого хуя ты несешь? Мы шесть лет с тобой в доску дружим! Из какого только дерьма мы друг друга не вытаскивали, и тут ты кинешь меня из-за какой-то девки? Пусть даже это будет трижды уже проклятая Злобина? Серьезно? Друга на дырку? Не ожидал. Только причину объясни? Что ж в ней такого волшебного? Понимание, что, если я сейчас не появлюсь, будет пиздец, пришло неожиданно, поэтому я, устало вздохнув, сделала шаг вперед, оказываясь прямо за спиной Паши. На лице увидевшего меня Антона скользнула хищная улыбка. — Ну, например, — надменно произнес Паштет, просто засовывая руки в карманы кожаной куртки, — потому что я люблю её. Что, блядь?