Judgment Day

      Солнце. Оно ласкает тебя, словно мать дитя. Проникает теплом под мягкую кожу, согревает чуть продрогшее от прохладного ветра тело. Мне хочется обернуться солнечным лучом и так же нежно касаться тебя. Я могу это сделать. Но пока лишь ласкаю тебя взглядом, вкладывая в него все те непонятные, необъяснимые, но такие сильные чувства. Ты щуришься от удовольствия, ощущая тепло солнца и весь спектр моих эмоций, а твои щёки слегка розовеют от предвкушения. Нас потряхивает от возбуждения, но мы не торопимся прикасаться друг к другу, несмотря на то, что времени у нас чуть меньше, чем доля секунды.       Века? Тысячелетия? Миллионы лет? Миллиарды лет? Или, возможно, трилионы? Ни один из нас не сможет наверняка вспомнить, когда всё это началось. Сколько это продолжается, и сколько ещё будет продолжаться, в какой момент мы обнаружили проблески нашего сознания? Как внезапно, на месте, буквально из ничего появилось нечто. Взрыв. Кажется, именно так. Затем мы впервые ощутили друг друга. Это было так же странно, как внезапно обнаружить на собственном теле новую конечность, вроде пятой ноги или руки на затылке, которой не было секунду назад, а вот теперь есть, и ты ощущаешь её так естественно, будто она всегда была с тобой.       «Противоположности притягиваются» — эта банальнейшая фраза характерезует нас в действии. Ведь мы уже не помним даже, откуда появились миры, в которых мы живём, не говоря уже о нас самих. Возможно даже, что мы не так уж и различаемся, но в чём тогда секрет того, что даже магнит не притягивает к себе металл с такой исступлённой силой, как нас притягивает друг к другу.       Кажется, это даже запрещено - то, что мы делаем. Кажется даже, это запрещено нами самими. Мы не помним. Не хотим помнить. У нас и так слишком мало времени. У нас есть всего лишь сутки. Сутки - раз в тысячелетие. Сутки, в течении которых память не властна над нами. Сутки невыносимого, с ума сводящего головокружения и томления в области рёбер и внизу живота. В сутках так мало времени...       Тем старательнее мы растягиваем каждую секунду. Насколько возможно. Насколько может протянуться упругая нить, прежде чем лопнет.       Ах, как же мало времени...       Сутки, после чего время, с издевательским хохотом, будет тянуть из нас жилы ещё одно тысячелетие. Тысячелетие бессмыслицы, навязанной нам нами же. Для чего? Мы не помним. Эти сутки даны нам нами не для воспоминаний, а для действий. Для безмолвного восхищения друг другом. Не для ненависти. Не для вражды.       Мой восхитительный херувим, мы уже давным давно запутались, кто же из нас действительно является тем, кем считает себя. Кем считают нас те, кого мы создали. Но оба мы напоминаем себе беспомощных котят - беспомощных и слепых в своих чувствах.       Я упруго провожу пальцами по основанию твоих крыльев, в том месте, где кончаются мощные лопатки и начинаются перья, светло-бежевые и бархатно-коричневые, сначала лёгкий пушок, пёрышки поменьше и крупные маховые, все одинаково мягкие. Я щурюсь от света твоей золотистой ауры и неподвижно застываю, глядя в светло-карие глаза: расплавленная магма, солнечные искорки, кошачье-узкие зрачки.       Ты легко проводишь когтями по тёмным, чёрно-бордовым рогам на моей голове, осторожно касаешься подушечкой пальца до острого кончика моего хвоста, который нежно обвивает твоё запястье.       Я зарываюсь ладонями в твои тёмно-каштановые волосы. Ты лукаво скалишься и крадёшься пальцами вниз по моему животу. Я любуюсь твоими клыками. Мы дразним друг друга, тонем друг в друге. Растягиваем, смакуем каждую секунду. Поклоняемся каждой секунде. Этот день и эту ночь мы рабы времени.       Тёплые воздушные потоки ласкают нас, пока мы летим к водопаду, обволакивают, когда мы, сложив крылья, падаем с огромной высоты в воду. Она встречает нас лёгкой болью и покалыванием на коже. Мы проваливаемся на глубину и сотни блестящих рыбок испуганно шугаются от нас во все стороны. Мы смеёмся, выпуская пузырьки воздуха, и плывём глубже, на самое дно.       Мы исследуем затонувший сотни лет назад лайнер, обнаруживаем в нём погибших членов экипажа, золото, дубовые бочки и стеклянные бутыли с вином. Вино мы, покидая этот памятник скорби, берём с собой - разложившимся в воде трупам оно явно не пригодится.       Мы не спеша плывём к поверхности, ловим по пути морского ската — наш грядущий ужин.       Вода светлеет, и волосы путаются и облепляют наши лица, когда мы оказываемся на поверхности. Мы дышим солёным воздухом, не отрывая друг от друга взглядов. Если бы нас увидел со стороны человек, или другое наше творение, он сказал бы, что такие глаза бывают только у убийц или безумцев.       Мы атакуем друг друга губами и зубами, пробуем языком на вкус, зализываем друг другу прокушенные острыми зубами губы.       Мы плывём к суше и выбираемся на каменистый берег.       Скат дергается и бьётся током в моих руках, ты впиваешься рыбине зубами в то место, что предположительно должно являться её шеей, и отрываешь кусок плоти. Скат какое-то время ещё продолжает биться в конвульсиях, пока ты жуёшь его оторванную голову. У тебя во рту щёлкают искорки электричества, а ты только фыркаешь, и глотаешь свою добычу.       Я подковыриваю когтем винную пробку, и она с глухим звуком выскакивает из бутылки, из горлышка которой тянется лёгкий дымок. Пробку ты очень ловко ловишь своим гибким хвостом, многообещающе улыбаясь. Мы не пьянеем от вина, но друг от друга — очень даже.       Я делаю несколько глотков из бутыли с вином, но жидкость попадает не в то горло, а с моих губ срывается хриплый стон — ты нашел применение пробке, резко вставив её в мой зад, и проталкивая дальше хвостом, затем вытаскивая, и снова толкая, и снова, и снова. Мои пальцы подрагивают, и я роняю бутыль, но ты подхватываешь её рукой, и тоже прикладываешься к горлышку, улыбаясь. Золотые глаза светятся ярче, чем солнце.

***

      Бутыль, полная вином больше, чем на половину, чудом не разбитая, забыта нами на камнях. Скат доеден нами, а мы почти рвём друг друга на части от страсти. Наши тела кровоточат от неосторожных прикосновений когтей, но нас потряхивает от возбуждения, словно сквозь нас пропускают лёгкие разряды электричества — моей задумке, воплощённой тобой в жизнь. Мы пьяны. Мы слизываем друг с друга пот и кровь, оставляем синяки, ссадины, порезы и засосы. Мы не можем иначе — нам нужно чувствовать друг друга, сильнее, больше, ярче. Это единственное, что останется у нас на долгие, долгие годы. Мы будем вспоминать украдкой, как воры, лучшие моменты нашей жизни, нашей вечности.       То, как раз в тысячелетие сплетается наша плоть в любовной агонии обречённых и проклятых. Как сплетаются языки, как теплеют губы от прикосновений к другим, таким родным губам. Как скользят ладони по горячему, влажному телу. Как раскаляется воздух, вибрирует и дрожит, проникая в пересохшие лёгкие. Как ты выгибаешься, откидывая голову, открывая шею, и я чувствую, как кровь бежит по твоим венам...       Ты кричишь так громко, так отчаянно, так... сладко. Раскрываешься ещё больше, насаживаешься на мой член с такой яростью, что сознание почти покидает меня от невыносимого удовольствия, а в глазах темнеет. Я с такой же яростью вбиваюсь в твоё тело, из горла рвётся звериный рык, и громкие стоны. Так горячо. Так узко. С гортанным вскриком извергаю в тебя своё семя. Ты... сжимаешь меня почти до боли, изгибаешь позвоночник так сильно, что я жду хруста ломающихся позвонков, но вместо этого вижу, как твой живот и грудь покрываются прозрачно-белёсыми, пряно пахнущими каплями. Они переливаются перламутром в свете солнца. Не без труда, я покидаю твоё тело, и ложусь рядом. Мы долго лежим с закрытыми глазами, дыша тяжело, загнанно. Нервно бьём хвостами по камням.       Очнувшись, мы взлетаем вверх и вперёд, и складываем крылья над водой. Затем снова двигаем ими, уже на глубине. Это тяжело — перья вбирают в себя воду и тяжелеют, но мы летим. Летим под водой. Резко вырываемся на воздух, резко расправляем крылья. Вокруг нас появляются тысячи брызг, искрящихся в свете солнца.       Мы снова целуемся. Ты смотришь на меня так, что у меня слезятся глаза. Опустившись на землю, ты давишь мне на плечи, заставляя лечь и, усевшись мне на колени, склоняешься над моим членом, успевшим вновь наполниться кровью и отвердеть. Не отводя взгляда, мягко прикасаешься губами к головке, невесомо проводишь языком по венам. Я теряю рассудок. Ты насаживаешься ртом на мой член, пропускаешь в горло, плотно сжимая губами, и двигаешься. Двигаешься. Мучительно медленно. Воздух застревает у меня в лёгких. В мозгу взрывается сверхновая...       Я не запоминаю, сколько раз мы проделываем это друг с другом. Устав до той степени, когда мышцы наливаются свинцом, мы просто лежим рядом и смотрим друг другу в глаза, не мигая. Мы молчим. Внутренний метроном отсчитывает последние секунды. Мы молчим. За всё данное нам время, мы не сказали друг другу ни слова.       Однажды мы не вытерпим. И сорвём все маски и запреты. Наплюем на законы равновесия, которые позволяют всем нашим творениям существовать гармонично во всех слоях реальности и параллельных миров. Однажды мы уничтожим всё. Однажды мы будем вместе — навсегда. Однажды мы сможем нарушить молчание. Однажды мы скажем другу другу...       ...день, когда это наступит, люди назовут Судным Днём.