Глинтвейн

На часах почти час ночи, когда Олег провожает друзей домой и закрывает за ними дверь. Железный засов гулко бьет по ушам. Олег хмурится в темноту прихожей, в груди болезненно-вязко, от наступившей тишины. В квартире холодно, так что на обратном пути на кухню Олег накидывает шерстяной плед, ёжится-кутается. После смерти Ромы в их квартире стало холодней, чем раньше. Окна покрыла ледяная корка, по утрам Олег просыпается от того, что не чувствует пальцы ног. Он греется алкоголем и юрким пламенем зажигалки, когда прикуривает очередную сигарету. Как и сейчас. Стоит, укутавшись в плед, привалившись на подоконник и выглядывая в окно. Яркие огни ночного Минска бьют в глаза. Лента светящихся рекламных билбордов кажется змеей бесконечности, что жрет свой хвост. Послезавтра Новый Год, и дороги забиты ревущими машинами, спешащими людьми. Олег думает: «Голова болит от ваших «би-би», идиоты. Куда вы так спешите?» Думает: «Ах, ну да.» Шмыгает носом, выпускает сквозь зубы дым, тот тает, разлетаясь сизым облаком. Думает: «Вас же всех кто-то ждёт.» А Олег никогда не спешит домой, его здесь никто не ждёт. Больше нет. На колечки спутанных волос, которые Олег все не может оставить в покое, перекидывая с одной стороны на другую, опускаются хрупкие снежинки. Он устало смотрит на них, скашивает глаза, чтобы лучше видеть резные края, что блестят в свете кухонной люстры — лампочки, свисающей на проводе. Ещё в начале лета они с Ромой вылакав две бутылки Бифитра, носились, как гиперактивные подростки, по квартире, размахивая подушками. Рома громко раскатисто ржал, так что хотелось заткнуть уши, но Олег смеялся в ответ, качая кудрявой головой. Перед глазами мутно-дымно. А в груди чувствует бьющееся сердце. Галопное. В квартире жарко, Олег скидывает футболку, путается в ногах, падает под заливистый-прокуренный смех. Ромина подушка, в итоге, попала в плафон, раскрошив ее на кучу осколков. Но поняли они это, лишь на утро, когда сонный Рома с полуприкрытыми глазами, пошёл на кухню за «сушняком». Олег подскочил на кровати, разбуженный громким криком, за которым в вдогонку полетел чернушный мат. Позже Олег обрабатывал его порезанные ноги, пока Рома жмурил глаза от боли, тихо поскуливал, что-то шепча Олегу в перерывах между сдавленными всхлипами. Олег бросал на него волнующийся взгляд, высунув язык, пинцетом вытаскивал осколки из стоп. — Прошу, только не дёрни ногой. Осталось не много, — шептал Олег, поглядывая на блюдце со стеклом у своих ног. А потом обнимал, обнимал-обнимал-обнимал, шептал Роме на ухо, какой он невнимательный, слепой уебок. Олег до сих пор наступает на скрывшиеся от него кусочки стекла. Крохотные воспоминания о той ночи, которые из-за неосторожности вспомнив, потом будет шипя вытаскивать дрожащими руками. Олег матерится, когда тлеющая сигарета обжигает пальцы. Сбивает пепел, тушит ее об подоконник, оставляя очередной чёрный след. Выдыхает остатки ядрёного-вишневого дыма, что оседает в горле, приторным послевкусием остаётся на губах. Голова идёт кругом, Олег закрывает глаза, пытаясь подавить, подкатывающую к горлу тошноту. А Рома ведь запретил ему курить. Олег точно получил бы от него подзатыльник, за то, что просто так растрачивает сигареты и свои легкие губит. Но Олегу все равно. Олег кусает-облизывает губы, на языке сладость от вишневого фильтра, на языке вкус Роминых губ. Кончики пальцев начинает покалывать от холода, от снега, в который он пытается закопать темно-коричневый окурок. Дрожащими пальцами закрывает окно. Оно не поддается с первого раза. Железо примерзает от снега, оседающего на петли. Олег бьет по нему тыльной стороной ладони, с усилием закрывая раму. Осматривает помутневшим взглядом кухню. Пустую, замёрзшую, застывшую во льдах времени. Взгляд темно-зеленых глаз падает на лежащий на столе телефон, с которого он пару часов назад вёл трансляцию. Чтобы сказать пару слов о Роме, мне надо сварить кастрюлю глинтвейна, и тогда только смогу, но мы не подготовились к этому, поэтому я помолчу. Олег несколько раз моргает и, шаркая тапочками по линолеуму — ведь где-то на полу ещё остались стекла — идет искать чертову кастрюлю. У них дома была лишь одна кастрюля и сковородка. Большего и не нужно. У Ромы все было распределено с самого начала. Кастрюля для глинтвейна, а сковородка для яичницы. Олег дернул ручку холодильника, в нем, вечно пустующем, вздрогнули и угрожающе зашатались пара яиц и помидоры, а еще молоко и мед для кофе, что когда-то варил по утрам Рома, и наполовину заполненные разноцветные бутылки с алкоголем. Раньше в квартире было тепло. Олег ходил в футболке и шортах, шлепал босыми ногами, не боясь наколоть ноги. Олега грели, запах пьянящего напитка и теплые ромины руки ласкающие-нежащие, что резко обнимали со спины, прижимали к себе. Грели поцелуи в шею и теплый низкий шепот, ромино смеющееся: «Патлатое ты мое чудовище», пьяное: «Ол-ег, ты пиздец.», и ломкое с опущенными глазами: «Олеж, ты солнце, моё со-олнце.» Ромины длинные пальцы, путающиеся в волосах. Грели его невероятные истории, что он рассказывал по ночам, уткнувшись носом Олегу в плечо, пока тот следил за дрожащими звездами в окне. Раньше в трансляциях мелькало ухмыляющееся лицо Англичанина, что сидел рядом, слегка касаясь Олега своей ногой. Олег сдавленно выдыхает. К потолку устремляется пар. А может, ему показалось? Сейчас он не знает, что можно назвать правдой, а что побочным эффектом антидепрессантов, что он нашел, когда выгребал вещи из роминой тумбочки. Хватит пить эту поебень, Олеж. Хватит убиваться, тупорылая ты псина! Олег, посмотри на себя! Савченко швыряет в стену стакан, а по полу вместе со звоном стекла рассыпаются бело-желтые таблетки. Олег откупоривает новую бутылку вина и вливает в кастрюлю почти половину. В воздухе витает аромат пряных специй, но они не греют, так как раньше. Эе-ей, блять, не выливай всё. Чем мы будем догоняться? Вспоминает он Ромины слова и как он выхватив у него полупустую бутылку, размахивал ей у его носа. Медленно мешает жидкость цвета яркой венозной крови. Набирает в ковш и выливает обратно — хотел проверить, не кровь ли это. Когда кровь варишь, она густеет. Олег всегда хотел спросить у Ромы, пробовал ли он, чтобы так уверенно говорить от этом, но так и не успел. Олег выключает газ. Берет две чашки. Наливает в одну. Рома никогда не любил, что его обслуживают, делал все сам. Вот и сейчас, Олег просто ждет, что из коридора появится Рома. Такой домашний, родной, с мокрыми после душа волосами, в шортах. В квартире тепло. Рома не надевает футболку, не надевает, потому что знает, как Олега сводят с ума его родинки, как он любит водить пальцем от одной к другой. Олег был так счастлив, когда смог составить из них созвездие «Дракона». А за ухом, по словам Олега, у Ромы было созвездие Большой медведицы. Англичанин закатывал глаза, ворчал, но от теплых пальцев скользивших по его спине, плечам, шее, никогда не отстранялся. Олег прикрывает глаза. Пальцы обжигает нагревшаяся поверхность кружки. Обжигает, но теплей не становится. Кружка Ромина. Черная с тонкими золотыми полосками. Он скользит по ним пальцами. На руках у Ромы тоже были полосы. Безобразные шрамы, свежие порезы на которые с нескрываемым ужасом смотрел Олег, забинтовывал дрожащими пальцами, пачкаясь в сочащейся из них крови. А Рома лишь отстраненно смотрел в окно, на стучащие в стекло ветви деревьев, что скрывали за собой оживленные улицы Минска. Рома говорил: «Прости.» Говорил: «Такого больше не повторится, мне жаль.» А в расширенных зрачках Олег видел, лишь холодную пустоту, и дрожащий отблеск от лампы. Говорил: «Олег, ты моё солнце.» Олег делает глоток и жмурится. Напиток обжигает горло. — Аккуратней, идиот. Распахивает глаза. А сердце испуганно замирает, пропускает удар, сбивает дыхание. Вот сидим. Я и призрак. В голове набатом отдается свой же голос во время трансляции. А на соседнем стуле сидит Рома. Улыбается натянуто, смотрит, как Олег дышит сквозь сжатые зубы, пытаясь охладить саднящее горло. Длинные пальцы сжимают кружку, оглаживают блестящие бока. Олег оглядывается назад, пытаясь взглядом найти оставленную им посуду. Не находит, и вновь смотрит на парня, что вполне настоящий и сидит напротив, довольно попивая горячий напиток. — Рома? — Не стоит. Не стоит пить эти ебучие таблетки, Олеж, какой раз я тебе это говорю, — Рома смотрит серьезно, не отводя взгляда от друга. Стучит короткими ногтями по фарфоровому боку кружки. — Пожалей ребят. Не заставляй их кидать землю на еще один гроб. — Мне холодно. — Да, потому что ты подыхаешь, еблан! — воскликнул парень, со звоном ставя кружку. Немного красноватой жидкости выплеснулось на стол, и Олег подумал, придется ли ему потом вытирать её, или это все глюки. Почему-то это беспокоило больше, чем Ромины слова о собственной смерти. — Мне плевать, — сухо сказал он, поднимая голову и встречаясь с прожигающим взглядом напротив. — Я заебался быть здесь без тебя. Слушаю целыми днями твои биты, вырываю листы со строчками, что не складываются в рифмы. Обещаю фанам, что скоро новый альбом, вру, что все хорошо. Я устал улыбаться в камеру, на концертах, друзьям. Потому что ничего не хорошо. — Теперь кружка Олега обрушивается на стол. — Я зачеркнул все тридцатые числа, чтобы не видеть их. Послезавтра Новый год, а я вновь буду один. Вновь напьюсь, приму всю горсть таблеток, лишь бы увидеть тебя вновь. Ох, вот оно чудо жизни? — Олег ухмыляется-скалиться вызывающе. Рома лишь отворачивается, цепляется взглядом за поблескивающий крошечный осколок-бриллиант. Олег качнувшись, встает и берет Рому за руки, поднимая того со стула. Пару шагов и Олег упирается спиной в холод-шероховатость стены, рвано выдыхает. Он жадно смотрит в чужие глаза, зеленые, с дрожащими черными зрачками, сочащийся из них болью-нежностью. Тянет руку, касаясь кончиками пальцев «созвездия Малой медведицы» за ухом, скользит пальцам и ниже, по шее, притягивает ближе. Рома замирает-останавливается, трется носом о его скулу. — Олеж, — шепчет он, почти беззвучно, прикрывает глаза и качает головой. Он знает, что хочет Олег, знает, потому что хотел того же самого. Олег жмурится, сжимает в пальцах белую тенниску, прижимается-вжимается, дышит сбито-хрипло, сбиваясь на всхлипы. «Хочется прижать его и не отдать никому, но я вспомнил почему.» Олег подается вперед и касается тёплых губ с привкусом глинтвейна и сигарет, своими и Рома вздрагивает, шепчет: — Холодный. Ты холодный, что пиздец. «Я застрял навсегда. Застрял навсегда. В новом мире, раскрашенном в синий.» Ноги подкашиваются, и Олег тянет Рому за собой, на пол, приваливается спиной к стене, притягивая Рому ближе к себе. Смазано целует в губы, в челюсть, царапает спину сквозь ткань, дрожащими руками. Рома одной рукой упирается в стену, нависая над Олегом, слушает, как он частит вдохами-выдохами, целует его в макушку, носом зарывается в кудрявые волосы. И Олег смеётся-смеётся, чувствуя, как улыбается Рома. Наконец-то он чувствует тепло. Спустя пять месяцев его тело, что тупо болит из-за дня в день от холода и разрывающего одиночества, горит от чужих прикосновений. Он смеется, шепчет рома-рома-рома, касаясь губами его шеи, покрывая ее поцелуями, кусая тонкую кожу, наслаждаясь тихими стонами. -Ол-ег, конченый ты уебок, — выдыхает Рома, упираясь лбом в лоб. «Только в синий-синий-синий» Сфокусироваться на словах трудно, а дышать еще тяжелее. Савченко прикрывает глаза, откидывая голову назад, ударяется затылком о стену. Он расплывается в улыбке. Ему тепло. Наконец-то в квартире можно будет ходить в шортах и футболке, достать пылесос и всё-таки собрать оставшиеся осколки бедной люстры из-под плиты, стола. Глинтвейн станет пьянить сильней, чем Черный рыцарь, он вновь бросит курить под напором Ромы. Наконец-то он перестанет просыпаться от леденящего холода. В Могилеве идет дождь. Зима словно поменялась с весной на один день, лишь бы пролить свои острые ледяные слезы. Небольшая группа людей, слишком мрачная, перед пестрящими лентами и венками, что увешаны могилы. Слишком грустные у них взгляды, когда они смотрят на фотографии весело улыбающихся парней. У них в руках одноразовые стаканчики с дымящейся горячей жидкостью, отдающей послевкусием вина и корицы. Каждый говорит пару слов и уходит.