сигарета и страх на двоих

Они снова одновременно выходят на скрипучее прогнившее крыльцо. Бросают друг на друга короткие усталые взгляды из-под капюшонов. Бакуго привычно достает помятую полупустую пачку дешевых сигарет. Тодороки выуживает из нагрудного кармана поношенной куртки пластмассовую зажигалку. Они прикуривают, затягиваются, синхронно выдыхают дым и так же синхронно вздыхают. — Не лучше? — тихо интересуется Тодороки. — Нет. — У нас тоже. Вирус возник словно из ниоткуда. У Мидории с Киришимой не было никаких симптомов, парни вели себя как обычно, дрались с зараженными на ровне с остальными и выглядели совершенно здоровыми. Да даже вероятность того, что они заболеют, была равна всего 20%, у обоих был сильный иммунитет и они не должны были подвергнуться заражению. По крайней мере, так быстро. Но шли уже четвертые сутки, а Киришиме становилось все хуже, он бредил, его лихорадило, температура скакала, он почти постоянно был без сознания. Мидория, видимо, заразился позже, потому что его состояние было малость получше. Он иногда даже разговаривал. Правда, с каждым днем видел все хуже. Тодороки не понимает, за что им такое. Не понимает, почему хотя бы заразился не он, почему Изуку, почему это он, мальчик-рассветное-солнышко, сейчас вынужден ничком лежать в кровати, не имея возможности даже встать, воду пьет через трубочку и плохо реагирует на солнечный свет. Но все равно улыбается. Да, Изуку улыбается, при Шото почти всегда, даже если у него температура под сорок, даже если руки немеют, даже если он плохо видит его осунувшееся лицо, потому что в глазах все плывет. Он говорит, что сильный, что справится, холодными пальцами едва ощутимо сжимает руку Тодороки в ответ и криво улыбается, или уже пытается, но при этом по его щекам бегут слезы, когда тело пронзает новая вспышка боли. Ему хуже с каждым днем. А лекарства нет. И никогда не будет, потому что твари из правительства бросили их на улицах подыхать, предоставили самим себе, а остатки вакцины поделили между собой. Им же приходится выживать. Бакуго не хочет мириться с тем, что это Киришима. Не хочет признавать то, что парень смертельно болен, что возможно, ему совсем недолго осталось и что он не знает, какой исход у него будет. Тут было два варианта: или парень умирает или становится безмозглым разлагающимся овощем, которому хочется только убивать. В последнем случае Бакуго просто придется его пристрелить. А сделать это он вряд ли сможет, хотя Киришима неоднократно просил его об этом, еще до того, как практически впал в кому. Ему не хочется об этом думать, он гонит эти поганые мысли прочь, загоняет как можно глубже, но они все равно иногда возвращаются, шепча, что лучше бы Киришиме умереть. Тихо. Безболезненно. Во сне. Так, чтобы Бакуго не пришлось видеть, как родное любимое лицо превращается в уродливую гримасу, как из-под уже отслоившихся кусков кожи будут видны нервные окончания и кости. Кацуки приходит к нему каждый день, когда не надо идти в патруль, садится у кровати и поет. Перепевает песни Placebo, Fall Out Boy, XOV и Nirvana, те, которые Эйджиро больше всего любил. Поет тихо, иногда чуть надтреснуто, под конец, порой, срывается и не может уже сдерживать рвущиеся наружу слезы, и давится рыданиями, и чужую раскаленную руку в свои пальцах сжимает, и просит, просит, просит, чтобы Киришима даже не думал подыхать, потому что они все еще не видели моря, не ночевали на крыше многоэтажки, не обменялись самодельными кольцами, не украли тележку из супермаркета, не приняли душ вместе, не сочинили тупой рэп о правительстве и не, не, не, не… Этих не так много, что Бакуго в них задыхается, ему плохо становится от осознания, что всего этого никогда и не будет, потому что Киришима уже пятый день не приходит в сознание, потому что дыхание у него рваное и частое, потому что кожа раскаленная, а потом сразу ледяная. Не нужно быть доктором, чтобы точно сказать — ему недолго осталось. Парни снова синхронно вздыхают и вздохи их кажутся необычно громкими в ночной тишине полупустого города, где ни одна лампочка не горит. В последнее время зараженные стали слишком часто нападать именно по ночам и никто в здравом уме не высунется на улицу. Разве что эти двое. Бакуго с Тодороки стоят, сунув руки в карманы, потому что сигареты закончились, и смотрят вдаль, ежась от пронзительного сильного ветра. Вчера они похоронили Мину. Позавчера Урараку. Еще тремя днями ранее Ииду. Их становится все меньше, как и желания жить. Не хочется думать, что, возможно, скоро на их импровизированном кладбище появятся еще две свежие могилы. Бакуго, проглотив все свое недовольство и неприязнь, наступив себе на горло и засунув принципы в задницу, говорит Тодороки, что будет с ним до последнего. Они с Деку с детства знакомы и его смерть их общее горе, поэтому он хочет, чтобы они его пережили вместе. Тодороки соглашается с ним простым молчаливым кивком, потому что с Эйджиро они учились в средней школе, потому что это именно он сподвиг красноволосого признаться Бакуго, потому что сам Киришима потом помог ему преодолеть страх быть отвергнутым и сказать то же самое Мидории. Этих четверых многое объединяет. Даже слишком. У них на всех один дом, одна боль, одна цель и одна душа. Они давно перешагнули через свои первоначальные разногласия и стали чем-то гораздо большим, чем просто друзьями. Семьей, возможно. Где-то слышится жуткое завывание зараженного, а может, и не одного. Звук такой, словно пластинку заело. — Пошли в дом, — бросает Тодороки и почти сразу же уходит, не закрывая входную дверь. Бакуго стоит еще немного на крыльце, вдыхает пропахший кровью и гарью воздух, а потом возвращается в дом и запирает за собой дверь. Парни расходятся по своим комнатам, но так по-настоящему и не расстаются. Ведь у них один страх и одна боль на двоих.