Парадокс Тесея

      Лита не вздрагивает, когда Тесей врывается в комнату, потому что слышала недовольный скрип старых половиц взмоченного от дождя крыльца под его шагами. Она как можно быстрее откладывает на туалетный столик щипцы, которыми накручивала пряди, чтобы Тесей ненароком не обжегся, задев их рукой, когда неосторожно, забывшись в пылу, потянется к ее лицу. Она закрывает глаза, хотя по ту сторону век видит в отражении зеркала, как смыкается белое холщовое полотно его кожи с ее золотистым сатином, сшивается потайным швом невидимыми нитями, что стягивают губы к ее щеке — плотно, крепко, даже несколько агрессивно, словно руки у нерадивой швеи охвачены лихорадочной дрожью из-за спешки.       Его руки нежно обхватывают ее тонкую шею — пальцами Тесей мягко нажимает на горячий участок под подбородком, чтобы Лита послушно опрокинула голову назад, к нему, чтобы уложенные локоны рассыпались по плечам и дразняще скользнули ему под нос, вручая букет из пронзительно горьковатого кардамона и дымной пачули — иллюзия, что мешает распробовать ее на вкус, но Тесей прикладывает все усилия, чтобы добраться до ноты сердца.       И когда он простелет губами тропы на ее щеке, которая чуть вздуется от легкой улыбки, потому что Лите забавен очередной неудержимый запал Тесея, он поймет, что за нота изображена на партитуре ее кожи, что за звук, перебив все остальные, изольется громко, открыто, хлестнув в ноздри, и тогда все надуманные иллюзии рассыплются в прах.       Потому что не останется никаких сомнений: Лита Лейстрендж пахнет медовым ройбушем, заботливо заваренным в чайнике, жженным августом, что тает на языке вместе с арбузным сахаром, и мягкой травой, которая благодушно принимает их переплетенные в объятиях тела под зноем уходящего солнца. Секрет таится на шее, которую она еще не успела коснуться влажным в глупой розовой воде пальцем, но там — там четче звенит ее аромат, и именно туда устремляется Тесей, наконец заставив Литу дрогнуть и чуть поджать плечи.       — Тесей, — его имя выскальзывает в виде короткого мелодичного смешка, от которого невозможно удержаться. — Мы можем опоздать.       Он отвечает на напоминание приглушенным мычанием, что, мол, да, я знаю, а ты все еще не завила свои волосы, вместо этого зачем-то кружа мне голову.       На самом деле Тесей обжегся уже давно, а Лита просто не успела отскочить вовремя. Хотя стоит ли в том ее упрекать, если она даже не предпринимала попыток? Да и, собственно, зачем, право, когда можно заварить для него ройбуш, отучая его от кофе, и получить благодарную печать его губами на виске, потому что ведь действительно — сладко без сахара и тонизирует без кофеина.       Любопытно, что и Лита прекрасно подходила под это описание, выведенное на ярлыке, что пришпилено к упаковке с багряными иглами.       Тесей берет ее с собой в продолжительный отпуск, чтобы проводить с Литой уходящее лето на юге Англии, в съемном домике недалеко от мрачноватого Лидфордского ущелья, где тянется прозрачная речка Дарт, серебристой лентой окаймляя вересковые пустоши и пологие холмы, укутанные в сочно-зеленый ворс травы. Они ныряют в нее, когда под зарево садящегося за горизонт солнца отправляются на пикник, запасшись корзинкой со свежими фруктами с местного рынка. У Литы волосы в узле и льняное платье с поясом — выглядит до смешного несуразно, словно вдруг осмелилась выскоблить золото со своей кожи — метку знати рода Лейстренджей, прикрыв отметины образом деревенской простушки-маггла. Но Тесей неотрывно любуется ею, отзывается не сразу на хвалу закатной живописи оттенков персика разной степени зрелости — что ему до этого за дело, когда Лита с блаженством вгрызается в алую мякоть арбуза, а сладкие капли стекают по подбородку и рукам, прокладывая кривые путей на все еще золотистой равнине ее кожи. Тесею кажется, что они шипят и пенятся, и тянется, чтобы проверить температуру — языком подхватить на ее щеке и подбородке, и на приторных мягких губах, неистово горячих, конечно же, чтобы обжечься в тысячу первый раз… Что ж, видимо, так суждено.       А Лита щурится и смеется — она всегда смеется над тем, как Тесей снова и снова совершает одну и ту же оплошность, потому что в том нет опаски и никогда не было; только востро заточенная осознанность в каждом движении к ней навстречу, словно иначе нельзя, словно «иначе» не существует… Наверное, Тесей изменился, думает она и вновь задается вопросом, временами заставлявший зудеть кончики пальцев, которыми она скользила по его волосам.       Тот же это Тесей, которого она однажды встретила, или же нет?       Это был август, хоть и совершенно иной, довольно негодный для купания в Дарте, во всяком случае, — вообще о нем напоминала лишь излишняя мягкость суховатого воздуха, который ласково обволакивал изнуренные перебродившим вкусом дождей дыхательные пути. Литу занесло в Министерство августом, как показалось Тесею, который больше полугода назад вернулся с войны, и, впервые придержав для нее дверь, он понял, что ему наконец-то удалось придержать лето за юркий хвост — его обдало теплом и несколько резковатым ароматом пачули.       Вообще в любое время года у Тесея каждый волос на голове лежит ровно на своем месте, воротник его рубашки отглажен настолько безукоризненно, что его краем впору резать пергамент для деловых писем, а начищенные ботинки отливают слепящим сиянием наравне с гладкой плиткой пола в залах Министерства, которая прилежно отзывается равномерным стуком от его каблуков. Тесей — герой войны и глава аврората в независимости от внешних условий, вылит из стальных пластин, а может, еще из чего покрепче — все-таки его высоконравственные устои и принципы служат ему мощным каркасом, а скулы у него высечены изо льда, что не тает, быть может, потому что он никому не доверяет и не подпускает к себе ближе расстояния вытянутой руки; с холодом отдает приказы и выслушивает отчеты, а тяга к горячему эспрессо на ходу никак не влияет на тембр его нарочито резкого бесстрастного голоса.       Но Лита ведь l'estrange, и взгляд у нее едкий, колючий — на языке еще горчит, когда Тесей снова ловит его, довольно опрометчиво, между прочим, потому что Лита вонзается в него спицей, ступает на почву и видит высокие и крепкие стены воздвигнутой крепости.       Тесей — старший брат ее школьного друга Ньюта… И это все, что Лите пока о нем известно.       Стены отлиты гладко, зацепиться не за что — очевидно, что он не Ньют… Тому тоже чуждо гостеприимство в личные владения, но он, в отличие от Тесея, более податлив и чувствителен к тем, кто нуждается в приюте; стены у него не абы какие, и Лита бесцеремонно врывается внутрь, не встречая каких-либо препятствий на своем пути.       Лита очаровательно улыбается Тесею, чье имя напоминает ей страницы «Илиады», которые рассказывали ей о Трое в родном поместье как-то уж совсем давно, под клекот метели за окном. Бесподобная Троя, возведенная руками бога Посейдона, славилась своим величием и непокорностью, и ни одна другая крепость не могла с ней сравниться. Однако и ее ждало поражение и крах: спустя годы кровопролитных битв она сама распростерлась натиску врагов, которые обманом заставили ее преклониться и сломить собственные стены, открывая доступ для окончательного захвата.       Тесей же не дает прохода чужакам. Ньют принимает Литу как свою. Ей кажется, что в нем она обрела пристань, где может отойти на песчаную отмель, сбросив с кормы соль резных волн, потому что его робкая нежность согревает ее, как чашка чая заботливой рукой. Она была чужой в родном доме, но среди зверей, Ньюта и мягкого соломенного аромата, которым разит от каждого, она чувствует себя спокойно как никогда раньше. О нем она, пожалуй, знает слишком много — читает по соцветиям веснушек да сетке царапин на руке и трудностей в переводе не испытывает. Временами стараться даже вовсе не приходится, когда Ньют читает ей сам, вслух, не произнося ни слова, а лишь косясь на нее, пока она не смотрит, уткнувшись в свиток пергамента… Но Лита — Лита ведь все знает, и ей даже не надо поворачиваться, чтобы словить мгновение, когда порозовевший Ньют недостаточно ловко переведет взгляд на кальмара, который довольно плещется в озере, подставляя солнцу свои лоснящиеся огромные щупальца.       Лита умеет читать людей, но разбираться в том, что за письмена вырезаются внутри нее же самой, ей незачем. Что ж, какой бы чужой она ни была в своей семье, в ней текла кровь Лейстренджей, бурая крепкая смесь, как настоявшееся вино, сохранившее в себе лучшие вкусовые качества.       Ньют думает, что солнечная Лита пахнет каким-нибудь полевым цветком, который попадается под пальцы, чтобы те затем пообещали ему перекочевать в плен страниц никем нечитанной книги — чтобы осталась, никем незамеченная, нетронутая, только рядом, пусть, только чтобы рядом. Но у дикой пачули стебли жесткие, как провода, листья зубчатые, словно с оскалом, а цветки собраны лишь для того, чтобы дурить головы, — это и есть, пожалуй, действительно лучшее, что она взяла от Лейстренджей.       Она дурит его неосознанно, неосторожно, и Ньют привязывается — в общем, падает в пропасть. И Лите жаль, искренне жаль, потому что она не хотела этого, потому что он слишком хороший для нее, и ей жаль, что этот мягкий, как колос, Ньют, который не из лат и пластин вылит, по-рыцарски падает ниц перед глазами преподавателей, уверенных в его безалаберности. Его исключают по ее же вине, но что она может сделать? Только взглянуть на него последний раз, пока он не видит, и убедиться в том, что он справится.       Он справится. Так ему будет только лучше.       Лучше без нее.       Волны вымывают корму, и Лита отправляется дальше. Когда ее прибьет к другому берегу, она поднимет взгляд и столкнется с карими, как и у нее, глазами, недостаточно темными, конечно, потому что в ее глазах — глухая чернота ночи, а в его брезжит рассвет.       Тесей не так уж прост для прочтения, и вскоре Лита будет вынуждена признать, что переводчик бы ей не помешал.       Лите ведь просто любопытно — в конце концов, кому-то же она отправляла письма, чтобы разузнать о Ньюте, который умотал птицей на юг с ее фотографией в чемодане. Думает еще, что она — полевой цветок, что она еще хранит свой первозданный аромат в страницах книги, до которой, кажется, никому нет никакого дела.       А ведь Тесей случайно находит ее и раскрывает на том самом развороте.       — Тот самый? — Она загадочно улыбается, и у Тесея немного путаются мысли.       — У Ньюта командировка в Саудовской Аравии. Ищет там амфитер… Амфиптр…       — Амфиптериев, — как-то важно поправляет Лита, по привычке задрав свой отточенный подбородок, словно готовая вонзить его Тесею в грудь. У нее в принципе вид какой-то чрезвычайно значительной особы, потому что она сидит, изящно закинув ногу на ногу, и придирчиво смотрит на его чашку с эспрессо, в котором самостоятельно помешивается заколдованная ложка, пока он возится с рапортом, выуживая из папки письмо от брата.       — Амфиптериев, — кивает он, удостоверившись с написанным (у него лед и недоверие, а эспрессо все не помогает), и взмахивает рукой, чтобы ложка отскочила на блюдце. Он принуждает Литу поднять взгляд, который нацелен на злосчастный кофе, а затем — на его глаза, которые смотрят на нее в упор, пока Тесей делает глоток. Он усмехается, когда она чуть морщит свой прелестный носик.       — Так значит, тот самый Тесей, — непринужденно продолжает она; чашка с легким звоном приземляется на блюдце, но она за ней не следует. — И впрямь выглядишь так, будто только что сошел с борта. Но где же твой корабль?       Читает, старается, но хочет знать больше. Тесей медленно водит обожженным языком по внутренней стороне верхнего ряда зубов, обдумывая ответ. Мифологией он не увлекался, поэтому в суть вопроса вникает не сразу, мимолетно решив, что Лита принадлежит к числу тех воздушных девиц, которые любят разбрасываться витиеватыми метафорами в каждой беседе, демонстрируя окружающим свою тонкую душевную организацию. Может быть, она даже пишет душещипательные стихи и читает незамысловатую беллетристику, с усмешкой думает Тесей, хоть и знает прекрасно и без подсказок извне, что Лита не такая.       Не кокетство искрится в ее глазах, вовсе нет; там расстелена лишь пустая беспросветная ночь, едва укрытая веками на треть зрачка. Наверное, она что-то таит в них, но он ничего не видит, ничего, что бы могло заставить его напрячься.       Она же Лейстрендж, а ему любопытно. Посмотрим.       — В доках, — со вздохом отвечает он, откладывая письмо Ньюта к папке.       — На хранении? — Лита ухмыляется. Тесею горчит во рту, но не от кофе — хотя третья чашка уже как за полдня; может, пора бы уже остановиться?..       — Нет, — произносит он почти сухо и тут же улыбается, чтобы смягчить тон. — Скорее, для ремонта.       Лита слегка щурится, словно бы с подозрением.       — Ты помнишь про парадокс?       — Какой парадокс?       — При починке корабля старые доски заменяются новыми, — голос у Литы с простуженной хрипотцой, и от этого жарит в висках. — И тогда возникает вопрос: будет ли он являться тем же кораблем, каким и был, только с новыми досками, или это будет уже совершенно другой корабль?       Тесей чувствует, как сизая ночь в ее глазах смертоносной воронкой засасывает его в плен — и веки эти ее не спасают, — предрекая ему навсегда распрощаться со светом, что еще опаляет медью его волосы.       — А куда девать старые доски? — спрашивает он, опуская взгляд на ее тронутые легкой улыбкой аккуратно накрашенные пухлые губы.       — Из них построят корабль, — неторопливо тянет Лита, выводя кончиком пальца по поверхности столика замысловатые узоры. — И тогда будет два — из старых и из новых досок. Новый и починенный.       Тесей слегка хмурится, следя за пляской ее тонких пальцев и ее логикой.       — Так какой же из них настоящий? — Она резко отрывает их, вглядываясь в Тесея, которого успешно опоясала — нет, не своими чарами, а загадкой, неразрешенной даже временем. Он смотрит на нее пронзительно, так, словно уличил ее в злодеянии, а она всего лишь заглянула в щель между воротами.       И угодила в яблочко.       Лите и не думала о том, что ей самой придется искать ответ на этот вопрос и также она не могла знать, что благодаря своему любопытству будет в конце концов принята — не сразу, Тесею самому сложно справиться с собой и своей обороной, ведь ему кажется, что он ведется на обман, на кровь Лейстренджей, которая дурит ему голову.       Но то была только верхняя нота, которая испаряется быстрее, чем Тесей успевает понять, что происходит на самом деле.       Лита дурит его в своей привычной манере, и он упорно не поддается ей, но затем…       Когда дурман развеется, он поймет, что Лита перестает притворяться, быть может, случайно, быть может… Да она сама не замечает этого. Колючий запах пачули остывает, испаряясь в воздухе, а взамен нее вспыхивает следующая нота, которая, кажется, ну совсем не ли́товская, а какая-то совершенно непонятная. Невообразимо… нежная.       Лита — это что-то с чем-то.       Он сносит стены, по частям, заставляя ее даже немного растеряться — ведь никто, никто так не делал раньше для нее. Это она врывалась в чужие владения, но никогда не была приглашенной, желанной гостьей; ее никто никогда не любил. Ведь Лита — дурной человек и поступает дурно. Она бороздит воду в поисках угла, где бы приютить свои изношенные борта, она лжет, она требует себе пристанища, хоть немного, иначе не быть миру для нее местом, где бы ей не пришлось делать вид, будто бы все в порядке. Порядка впредь не существовало — она кружилась в диком чарльстоне с хаосом в кромешной тьме и исполняла его чрезвычайно грациозно, хоть уже и порядком сводило ноги.       Но она с удивлением замирает на месте, когда луч света вдруг режет по ее вытканным из темноты глазам, и щурится под вуалью своей шляпки, когда Тесей, оправляя пальто, приглашает ее выпить с ним по чашке более мягкого на вкус капучино — чем не разгрузка после щедрой порции горьковатых рабочих будней и порядком надоевшего эспрессо?       Лита принимает задумчивый вид, размышляя над его предложением, хотя заранее уже знает ответ на него.       — Я не пью кофе.       — А Эрл Грей?       — И Эрл Грей тоже.       Тесей хмыкает: с Англией у Литы отношения сложились, видимо, неважные.       — Давай тогда… Ну не знаю, попьем артезианской воды, — он ищет следы былой улыбки на вдруг застывшем серьезностью лице. Лита как будто немного не в себе — глаза ее затуманены, а губы беспомощно разомкнулись. Она как будто вдруг ослепла.       Тесею это кажется странным. Лита для него ведь действительно l'estrange и остается ею, но в глазах ее впервые отражается солнце, и это заставляет его немного напрячься.       Он понимает.       — Тот парадокс про корабли, — как бы непринужденным тоном говорит Тесей, кашлянув. — Про доски и прочее… Ты так и не высказала своего мнения на этот счет.       Лита впервые чувствует себя неловко под его чистым пристальным взглядом, и ее ресницы опускаются, когда она зачем-то натягивает перчатку из тонкой, почти шелковой, кожи.       — Так что будет в итоге?       — Я не знаю, — она замирает на секунду, а затем рывком стягивает перчатку, при этом делая заносчиво-важный вид — чтобы Тесей не догадался о том, какая сумятица чувств заставляет ее совершать необдуманные действия. — Возможно… — Она облизывает подсушенные губы. — Возможно, когда корабль починят, он примет тот вид, который и должен был принять с самого начала. — Лита улыбается своим мыслям и Тесею. — Возможно, что при его строительстве не учли чего-то важного.       Тесей молчит. Их взгляды тесно переплетаются друг с другом, а руки одного скручиваются в кулаки в карманах пальто, пока другая жмет ими перчатки, совершенно бесполезные при такой теплой погоде.       — Значит, — продолжает Тесей, — он и будет являться настоящим.       — Да.       — Но он… он изменится.       — Ненамного, — Лита выдает хриплый смешок. — По своей сути он останется тем же кораблем, каким и был. Только… — Она не договаривает, приподнимая брови, и затем ошалело мотает головой, не сдерживая улыбки. Мерлин, как же все было просто!       Всю свою жизнь Лита искала себе пристань. А потом мир (или она?..) перевернулся с головы на ноги — и она поняла, что все это время сама была ею. Это она ждала своего корабля, который бы осел на ее водах, прибившись к берегу. О котором можно было бы позаботиться… И заменить подбитые доски на новые.       — Вообще-то я пью ройбуш, — говорит она почти с облегчением, а глаза с поволокой светятся искорками-бесенятами.       — Что?.. — Тесей озадачен, но невольно отвечает ей взаимностью на улыбку.       — Ройбуш. Это такой травяной чай.       — Никогда о нем не слышал.       — Ну что ж, — Лита сияет, — тогда тебе следует как можно скорее его попробовать.       Она опирается на его локоть и рассказывает про рынок на Портобелло-роуд, где обычно берет по унции привезенные из Африки таинственные багряные иглы, которые она впоследствии будет заваривать Тесею каждое утро.       Отныне Лита не чужая и даже совсем не l'estrange, и графа в паспорте со свежей подписью «Лита Скамандер» является лишь тому подтверждением. Лита, которая умела лишь брать, стала отдавать себя для другого, и, пожалуй, то было лучшее, что отличало ее от Лейстренджей.       А Тесей остается без стен; лед тонок и трескается, когда он наконец-то распознает конечную ноту аромата, который окутывает его с головой, когда мнутся под ними простыни, когда он видит горстку шпилек рядом с запонками на столе или слышит мелодичный стук каблуков ее изящных туфель, что гармонично вплетается в его твердый ритм шагов по мостовой.       Так пахнет дома, когда возвращаешься наконец, одичалый и с обветренными губами, поскитавшись и соскучившись по привычной размеренности обыкновенной до корней жизни, в которой есть место чтению ее любимых книг, лежа на ее коленях, и знакомству с облезлым полужмыром, которого она совсем недавно нашла в какой-то сточной канаве. И то, с каким доверием Лита делится с ним тем, что любит, подавая ему зачитанный роман с загнутыми уголками и подчеркнутыми карандашом абзацами с неразборчивыми пометками на полях; и то, как нынче благородно лоснится шерсть этого хвостатого проказника, который все вьется вокруг его ног, принимая ласки с довольным урчанием, — все это преисполнено нежности, которой впору свести скулы, но она лишь ласково жалит в сердце, и Тесей наконец чувствует себя так, как должно, со следами ожогов внутри.       Лита — это горячее молоко с медом, что в детстве жгло язык и пьянило сладостью, а потом забылось, исчезло в соленых волнах времени, все же оставаясь любимейшим из воспоминаний о доме. А он ведь вернулся, наконец вспомнив, каково это, когда вот так просто хорошо и спокойно, когда вот так и горячо, и нежно, и жжется, и сластит, что с ума сойти прямо, но это ведь его любимый вкус.       Его любимая Лита.       …Она затянула локон последней шпилькой и соскользнула с пуфа, шелестя тканью платья. Тесей, пристально глядя на нее с легкой улыбкой на губах, протянул ей локоть и, когда Лита обхватила его, тут же трансгрессировал вместе с ней в Дорсет, пока солнце еще совсем не село за горизонт. Оказавшись перед домом Скамандеров, Лита тут же подобрала подол юбки, чтобы шагнуть с Тесеем в ухоженный дворик.       — Я уже думал, что вы не придете, — Ньют улыбнулся, оторвавшись от входной двери, чтобы пойти к ним навстречу. Тесей крепко обнял его и похлопал по спине.       — Брось, мы опоздали на какие-нибудь пять минут, — со смешком вымолвил он. Когда Тина с улыбкой прижалась к Лите, та умиротворенно прикрыла глаза, почуяв легкий аромат полевых цветов на ее белой шее, что идеально оттенял соломенный в вечно спутанных локонах рыжеватых волос.       Да, верно, так суждено.